ШОЙЫНКУЛАК

Наступило хлопотливое вре­мя весны. За несколько теплых дней земля сбросила с себя душное покрывало пу­хового снега и, просыпаясь, кажется, дышала полной гру­дью. Высокие холмы за аулом осели и, как горбы отощав­ших за зиму верблюдов, подставляют свои голые склоны теплым лучам весеннего солнца. Большая проселочная до­рога, которая всего несколько дней назад напоминала за­тейливую линию, намалеванную на снегу дегтем, пожел­тела, расплылась.

Все преобразилось, наполнилось чем-то особенным, трогательным. Весеннее солнце выглянуло, будто живое. Наперекор заморозкам сквозь песок и камни навстречу солнцу тянулись нежные ростки зелени, полные неистреби­мой жажды жизни.

Вольно и сладко дышалось, тяжелый рюкзак не резал плечи. Легким, размеренным шагом я входил на централь­ную усадьбу совхоза, куда был направлен работать трак­тористом после школы механизаторов.

Издали совхоз напоминал довольно сносный городиш­ко. Целинников мое воображение рисовало по меньшей ме­ре сказочными богатырями. А тут… Среди редких разбро­санных домишек еле нашел контору совхоза. Пожилой, с уставшим, каким-то заспанным лицом мужчина оказался самим директором. Просмотрев внимательно мои докумен­ты, он сказал парню в промасленном комбинезоне, кивнув в мою сторону:

—  Подбросишь к трактористам.

Я приехал в бригаду, когда солнце было уже в зените. Около полевого вагончика ни души. Только поодаль у ко­стра хлопотали две женщины. Они не обратили на меня никакого внимания. Одна управлялась с посудой. Вторая, лишь взглянув, перебросила за спину свесившуюся вперед

длинную косу и продолжала помешивать кочергой тлею­щие угли в костре. Она, видно, решила, что я чей-то сын или братишка.

После солнечного света в вагончике было темно. Кто-то закопошился на средней полке. Затем раздалось покашли­вание, и этот «кто-то» спросил скрипучим голосом:

—  Ты, малец, к нам?

Глаза свыклись с темнотой, и я различил лежащего по­верх одеяла мужчину.

— Да вроде бы так.

— Что будешь делать?

— Как «что»? Все, кроме отлеживания собственных боков!

Мужчина чуть приподнял от подушки голову:

— Смотри какой шустрый. Ты что это так петушишься, с ровесником, что ли, разговариваешь? Иди устраивайся лучше, чем языком впустую чесать.— Он указал мне на верхнюю полку.

Я молча забросил туда свои вещички, стою, оглядыва­юсь.

— Сколько же тебе лет?

— Восемнадцать.

— Да-а,— неопределенно протянул мой собеседник.— Сейчас придет бригадир, спросишь, когда и с кем будешь выходить в поле. А пока — дело хозяйское: хочешь — поси­ди, хочешь — ложись отдохни.

Мне стало неловко за свои колкие слова, и я готов был уж просить прощения у этого в общем-то приятного чело­века. Чтобы хоть как-то замять свой промах, я спросил, как звать его. Тракторист назвался Олжабеком. Он работал сегодня в ночную смену, сейчас отдыхает.

— Вот так-то, браток, — сказал он, садясь на полке и опустив свою широченную ладонь на мое плечо. — Значит, в наше сословие потянуло, решил, значит, быть тракторис­том? Ну что же, дело стоящее. Только,— он подмигнул неожиданно лукаво, весело,— как бы по мамке не соску­чился и не удрал ночью под ее крылышко! Такое, брат, мы уже видели.

—  Нету у меня мамки! Только братья…— Я опустил го­лову.

Олжабек соскочил на пол, погладил меня по голове, виновато затоптался на месте.

— Не горюй, не ты один таков. Я, брат, тоже в твои годы лишился родителей. Говоришь вот, что братья у те­бя есть, а у меня в ту пору никого на всем свете — один как перст. Теперь уж забылось это, сам стал и отцом и зя­тем. А трактористу, брат, и унывать некогда: садись на своего стального конягу и паши, распевая на все поле. Кто запретит, а?

В дверях вагончика показался мужчина невысокого роста. Остановился, снял промасленную кепку, улыбает­ся мне приветливо:

— Так это уж не ты ли направлен к нам трактористом?

— Так точно,— поспешил ответить за меня Олжабек.

— Очень хорошо, ой как хорошо. Люди позарез нужны. С Шойынкулаком работать будешь, у него сменщика нет.

Я повторил несколько раз про себя: «Шойынкулак, Шойынкулак…» Где-то я слыхал это смешное имя, в сказ­ке, что ли? Интересно.

После обеда бригадир подозвал меня к себе и, указывая только что выструганной камчой на трактор, бороздивший невдалеке поле, сказал:

—  Видишь? Вон там и сменишь Шойынкулака.

Я молча слушал бригадира, стоявшего ко мне спиной. На его затылке торчали, как лишайник на солнцепеке, ку­стики редких волос.

— Проводил бы тебя, да еду на центральную, надо по­спеть дотемна. Я ему говорил, что придешь. Ну, будь здо­ров, не робей.— Вскочив на лошадь, он пришпорил ее кам­чой и пустился вскачь по дороге к поселку.

Я вышел на край поля, постоял немного, потом, увязая в рыхлой, только что проложенной борозде, пошел навст­речу своему будущему напарнику. Он, заметив меня, оста­новил трактор, спрыгнул на землю и стал, широко расста­вив ноги, руки в карманы, словно приготовился драться со мною.

—  Здравствуйте,— сказал я, подойдя.

— Угу,— пробасил он.— Куда идешь?

—  Послали к вам…

—  Да не выкай ты. Раз вместе будем работать, зна­чит — на равных. Ну и худущий! Чем в длину тянуться, лучше бы в ширину подался.— Он вытащил из карманов громадные ручищи. — Сможешь трактор-то гонять?

— Как это «сможешь»? Ведь вы тоже его не сами тол­каете?! — Уступать я не собирался.

—  Ойбай, поглядите, люди добрые! — засмеялся он. — Оказывается, говорить мастер. Давай-ка влезай на трак­тор да заводи, посмотрим, как работаешь! И знай заранее, чуть что — сразу выгоню.— Он решительно подошел к ма­шине, заглушил мотор.— А ну, заводи!

Не понравился он мне. Лицо — не дай бог: угреватое, как кожа ощипанной курицы. Половину занимает непо­мерно большой нос — словно пришлепнутый нарочно ку­сок мяса. Неправильно пришлепнутый, с перекосом нале­во. Казалось, что он вот-вот отвалится. Мною овладел страх. Я суетливо завел мотор, птицей влетел в кабину. Шойынкулак стоял неподвижно, в прежней позе — руки в карманы. Трактор медленно сдвинулся и… пошел. Я ждал окрика, но нет, ничего. Отъехал немного, оглядываюсь — мой напарник стоит все так же. «Что за человек! — не без досады подумал я.— Может, сумасшедший какой? Застыл как пень»

Я прошел загонку, он — все в той же позе. Меня разо­брал нервный смех. Злость и веселье смешались вместе. Второй загон я проскочил мимо «повелителя», хотя видел, что он машет мне рукой. Когда стал делать третий заход, понял, что Шойынкулак зол. Верхняя губа ходит туда-сюда. Останавливаюсь, глушу мотор.

—  Ты это что, парень, а? — заорал он, весь дрожа, не находя слов.

—  Как это что? Я тракторист, работаю.

—  Я покажу тебе «тракторист». Будешь своевольни­чать — не жалуйся: головой вон в ту топку воткну! По­нял?

Я посмотрел на трубу, из которой клубами валил дым. Она такая тоненькая, что не только голову, а кулак мой не влезет. Я верил, что он если захочет, то и вправду вы­хватит меня из кабины своими огромными ручищами и, как муравья, растопчет своими громадными сапогами. Я мол­чал, пока он не успокоился, потом слез с трактора и ото­шел в сторону.

— Гляди какой гордый! Обиделся! — сказал Шойын­кулак уже другим тоном. И, совсем смягчившись, доба­вил: — Валяй! А я утром приду. — Подобрал лежащую в стороне фуфайку, перебросил ее через плечо, зашагал к стану. Уже издалека, обернувшись, крикнул: — Эй, как тебя зовут?

— Султан.

— А мое имя в кабине на стенке выцарапано. И по­том: — Табак есть?

— Не курю.

Он махнул рукой и пошел быстрым шагом, больше не оборачиваясь. Я влез в кабину, стал осматривать ее. Над указателем «Масло крупно нацарапано «Алданыш». По­чему он Шойынкулак? И почему он Алданыш? Может, его Шойынкулаком прозвали за его внешность, как героя-чу-довшце из легенды «Ер-Тостик»? Если так, то очень метко. Он именно такой, страшнее не придумаешь. Я снова нажал на газ. Р-р-р — зарокотал мотор, поехали.

До рассвета еще два-три часа, а усталость и сон скова­ли все тело. Равномерный шум мотора стал настолько привычен, что я больше не слышу его. Из оцепенения вы­водит только лязг частей, когда трактор заносит на неров­ностях. Вниз-вверх, вниз-вверх. Это убаюкивает еще больше.

Проснулся оттого, что больно треснулся лбом о железо. Трактор, взревев, остановился. Понял одно — случилось что-то ужасное. Заснув, я уехал невесть куда. Сердце, ек­нув, часто заколотилось от ощущения неповторимой беды. Трактор стоял, уткнувшись в ров.

Мягкий предутренний ветерок, нежный и прохладный, как шелк, отдавал жарким бензинным дыханием раскален­ной машины. Вода в радиаторе разбрызгивалась, урча, как брюхо голодной коровы. На руку капнуло что-то теплое- теплое. Зажег спичку, глянул — кровь! Провел ладонью по лбу — больно, рука прилипает… Голова закружилась, со страху ноги сами собою подкосились. Не заметил, как плю­хнулся наземь.

В ушах неумолчный шум трактора. Может, гул других машин, которые пашут? Как же быть? Что теперь скажет Шойынкулак? Вспомнил его, и совсем страшно стало. Ле­жу в оцепенении.

Забрезжил рассвет. Жаворонки один за другим вспар­хивают в далекое небо. Мало-помалу я оправился от испу­га. Умылся из канистры и приготовился ко всему, что уго­товила мне судьба. Да и что еще оставалось делать?

Из-за гор показалось солнце. Оно как будто смеялось над моим несчастьем. Длинная одинокая борозда шла из­далека и заканчивалась точно на том месте, где я сидел сейчас. По этой самой борозде Шойынкулак и найдет ме­ня. И действительно, вскоре из-за перевала показалась его одинокая фигура. Я видел, знал, что это он, Шойынкулак, но молился, чтоб аллах заменил его кем угодно. Спору нет, теперь он прогонит меня.

Я опустил голову, боясь смотреть в сторону идущего ко мне человека. Ведь я преступник, настоящий преступ­ник!

Но делать нечего — набираюсь храбрости, поднимаю го­лову: точно, сам Шойынкулак! И голова снова сама со­бою склонилась чуть ли не до земли. Он, заметив меня, по­бежал.

—  Ой, Султан, что с тобой? Апырмай, а я уж испугался, думал, вместе с трактором полетел с обрыва. Слава алла­ху, жив! — Он облегченно вздохнул. — Заснул, дурачок? Э-э, заснул! Ничего, ничего, это бывает! Видишь, только ров спас тебя, — видно, на счастье прокопали его здесь. А не он, ты прямиком бы вон с того обрыва полетел — и крышка.

Я молчал.

— Султан, дурачок, да ты, никак, все еще спишь? Ко­нечно, спишь!»— Он приподнял мою голову за подбородок и отшатнулся.— А это что у тебя? Ударился? — Он взял меня под руки, приподнял.

Честно говоря, никак не ожидал я от Шойынкулака такого к себе отношения. Волна теплоты к этому смешно прозванному неказистому человеку и жалости к себе пере­полнила грудь, к горлу комом подкатили слезы. Я распла­кался навзрыд. Шойынкулак терпеливо ждал, когда я ус­покоюсь. Протерев кулаком глаза, посмотрел под обрыв. Апырмай, осталось всего несколько метров. Действительно, меня «спас аллах».

— Ну, джигит,— услышал я голос напарника,— поси­ди, пойду пригоню трактор, надо выволочь наш-то. Сами мы хоть и мужчины,— он улыбнулся,— но вряд ли суме­ем тут справиться.

— Шойын…— Я вовремя спохватился.— Алданыш, ты уж не рассказывай никому, ладно?!

— Э-э, да ты и стыдливый еще! Хорошо, пусть останет­ся между нами. Только впредь запомни, что значит заснуть на тракторе за рулем.

И, круто повернувшись, он зашагал назад и вскоре скрылся за перевалом. Примерно через полчаса на том же месте показался трактор. На полном ходу он проскочил мимо, круто развернувшись, остановился впереди застрявшей машины. Вдвоем мы зацепили наш трактор тросом и… раз-два — вытащили.

— Ну, Султан,— сказал Шойынкулак, вытирая пот со лба, — теперь иди, отдыхай. Садись на трактор, что я при­гнал, и кати. Сдашь там одному. Олжабеком зовут. Хоро­шо?

— Хорошо.

— Ступай.

Когда я вошел в вагон, трое играли в карты.

— Ну как, Султан? Хороша привольная жизнь? — Олжабек подошел ко мне.— А что это у тебя на лбу? Шой­ынкулак угостил?

—  Нет, что вы. Сам молотком, нечаянно.

— Осторожнее надо, ишь как саданул. Иди, перевя­жу.— Он открыл аптечку, смазал ссадину йодом, перевя­зал бинтом.— Это тот парень, что вчера прибыл, сменщик Шойынкулака,— пояснил он приятелям.

— Чьим бы сменщиком ни был, пусть идет сюда, у нас четвертого не хватает.

—  Нет, ему отдыхать пора. А может, сыграешь, Сул­тан?

— Я не умею играть.

— Вот это джигит! — подхватил вчерашний хриплова­тый голос. — Вымахал с версту, а играть не научился. Ты слышишь, Туртай, он играть не умеет! Эхе-хе-хе!..

— Чего ржете, как жеребцы! — Олжабек покосился в сторону игроков.— Смешно, что человек в карты не умеет играть. Не обращай, брат, на них внимания. Люди с рабо­ты, они иногда и так отдыхают. Как говорится, вольному— воля. А ты ложись, ночыо-то тебе колыбельную никто не пел.

Забравшись на полку, которую указал мне вчера Ол­жабек, я зажмурил глаза. Приятная истома разлилась по всему телу. Сладкий сон завладел мной.

Проснулся неожиданно, от голосов, произносивших од­но и тоже: «Шойынкулак». Лежу в полудремоте, не откры­вая глаз, но слышу все.

— Вот умора, значит, и такое водится за нашим Шойынкулаком! Хо-хо-хо! Ха-ха-ха! Ух-ух-ух!

— С него станется!

Понял, что речь идет о моем напарнике. Невольно при­слушался.

—  Вы еще не все о нем знаете! Как он, когда еще только приехал в совхоз после армии, опозорил нашего брига­дира Тлеугабыла! Вот это умора!

— Да как же это?

— Расскажи!

— О, это интересно,— начал тот человек, с хриплым голосом. — Было так, значит. Шойынкулак только-только появился в нашем совхозе и работал, как и сейчас, на па­хоте. А вы же знаете Тлеугабыла — человек как человек, но, если вспыхнет, — держись, языком режет что бритвой. Шойынкулак, значит, пашет, бригадир идет по борозде, кнутовищем промеряет глубину вспашки. Шел он так, шел и вдруг кричит:

«Эй, поди-ка сюда. Ты что же это делаешь? Вместо тридцати двадцать гонишь? А ну, перепахивай снова!»

«Нет, вы же в низинке меряете! В остальных местах промерьте — везде по тридцати».

А бригадир стоит на своем — перепахивай, да и только! Повздорили крепко. Больше горячился Тлеугабыл. Шой­ынкулак все помалкивал.

«Непутевый! Я покажу тебе, как обманывать государ­ство!»

Здесь уж и Шойынкулак не стерпел, взорвался:

«Эй, бригадир, чувствуй себя хоть богом, а если не возь­мешь сейчас же свои слова обратно, не говори, что не пре­дупреждал, съезжу я тебе за милую душу!»

«Кому это ты съездишь? — позеленел бригадир.— Лиш­нее на себя берешь, Шойынкулак!»

Алданыш, так мы все тогда звали тракториста, тут же беркутом налетел на несчастного Тлеугабыла, схватил за грудки, трясет:

«Эй, что ты сказал? А ну, повтори!»

«Как что? Непутевый, Шойынкулак — вот ты кто…» — выпалил бригадир и тут же сто раз пожалел, до того Шой­ынкулак переменился в лице. Побежал наш Тлеугабыл к лошади, хотел удрать, но Шойынкулак в два прыжка на­стиг его. Сорвал с седла, помял для острастки и, бросив беднягу кулем в седло, задом наперед, лицом к хвосту, припоясал накрепко поводьями. Потом… Хо-хо-хо!.. Под хвост лошади табачку сунул, та и понеслась!

— Ха-ха-ха!

—  Ух-ух-ух!

–Злополучный стригунок только-только был обучен езде. Понесся как одурелый. Поди угадай, где остановится! Ну, наш Тлеуке ухватился накрепко за хвост, молит всех своих предков о спасении. А всего неделя прошла, как ку­пили этого стригунка у меня. Животное, понятно, раз и к моему двору. Слышу среди ночи: кто-то вокруг дома вскачь носится, никак не остановится. «Апырмай, думаю, кто же это в полночь около моих ворот выкаблучивается?» Выхожу за ворота, а там на коне кто-то задом наперед си­дит. «Кто ты?» — спрашиваю. Ни звука. «Эй, язык у тебя есть, кто тебе нужен?»

«Ойбай, Макыш, избавь от позора, не говори никому, развяжи меня!» Голос жалобный, едва слышно. Смотрю, а это наш Тлеугабыл! Рассказал он мне все как было. А с Шойынкулаком, говорят, они с тех пор и не знаются.

Все смеялись. Я тоже рассмеялся. Теперь понятно, по­чему бригадир вчера сказал, чтобы я шел к напарнику один, что будто сам он спешит на центральную!

—  Вот, просил не рассказывать, да я уж рассказал. Давно ведь было… А знаете,— продолжал тот же голос за­говорщическим шепотом.— Шойынкулак-то влюблен!

—  Брось ты!

—  Уж это ты заливаешь без меры!

— Откуда ты все знаешь?

— Не удивляйтесь, сейчас увидите, что и это правда. Стою я как-то вот здесь, в вагончике, а Шойынкулак вы­таскивает из кармана папиросу. Глядь, из кармана выпала бумажка. Он отошел, не заметив, а я, ради озорства, под­нял. Смотрю, на бумажке крупно, почти печатными буква­ми написано: «Назира». Хотел прочитать для интереса, что написано там еще, но подскочил Шойынкулак, выхватил записку. «Знаешь, любопытство не порок, а…» — он так по­смотрел на меня, что я струхнул.

—  Так, значит, Назира?

— Ну, Назира все равно на него не посмотрит.

«Интересно,— думал я, — а кто же такая эта Назира, ко­торую, наверное, и вправду любит Шойынкулак? Повари­ха? Одна из двух? А скорее всего, этот тип сам все сочи­нил».

— Ну,— раздался голос Олжабека.— Время заступать на работу. Посмеялись, пошутили — по коням.

Через несколько минут в вагончике не осталось нико­го, кроме меня. Потом один за другим собрались все, из ночной смены — начался завтрак.

Вечером, когда пришел Шойынкулак, я снова отправился в ночную. Я изо всех сил старался не заснуть: пел, горланя на всю степь, несколько раз слезал с трактора, что­бы размяться. Через неделю втянулся, и уже ночь мне была нипочем. Да и друзей стало у меня много, перезна­комился со всеми, кто был на пахоте. С Шойынкулаком мы сдружились крепче всех. Иногда подойдет и скажет: «Знаешь, Султан, я сегодня что-то не устал за день, пора­ботаю и в ночную, а ты пойди отдохни». Иногда он мне признавался откровенно: «Хороший ты парень, как род­ной брат мне, вот только язычок вовремя не умеешь при­кусывать».

Здешние джигиты побаивались его и в лицо называли Алданышем, но стоило ему скрыться с глаз долой, как тут же слышалось имя-прозвище — Шойынкулак.

Как-то мы с ним долго возились над пустяковой полом­кой; у меня не хватало умения, он что-то нервничал. И во­обще последнее время ему было не по себе. Я чувствовал, попадись сейчас ему под руку — огреет ни за что ни про что. Молчу: лучше, думаю, не связываться.

Лежим как-то уставшие, в тени трактора. Он курит и вдруг, повернувшись на локте, спрашивает меня с какой- то издевкой:

— Ты почему такой худой и длинный, как жердь?

Я разозлился и тоже задал вопрос:

—  А почему ты Шойынкулак?

— Эй, дурачок! Что ты сказал, а ну повтори!

—  Сказал, что слышал!

Не успел моргнуть, как от тяжелой оплеухи искры по­сыпались из глаз. Я закрыл лицо руками, не зная, куда деться от стыда.

— Был бы кто другой, получил бы еще и не так. Моли бога, легко отделался! Да помни, в другой раз не поща­жу! — Он вмял окурок в сизый песок.

Несколько дней я старался избегать его.

Однажды после ужина, захватив с собой кое-что из теп­лых вещей, чтобы одеться к рассвету, я отправился в ноч­ную. Порядочно уже было отошел, как услышал позади голос:

— Султан, а Султан! Подожди!

Оборачиваюсь — Шойынкулак. Бежит ко мне, смеется.

— Давай сегодня поработаем вместе,— предлагает он.

— Давай. Но тебе отдыхать надо. Ты же только из смены.

—  Ой, из-за одной нота ничего не будет.

—  Хорошо, пошли, раз так.

Оба сидели в кабине. Шум — не поговоришь. Трактор, разрезая надвое темноту, с грохотом и шумом идет впе­ред. Жаворонки, укрывшиеся в полыни на ночлег, то и дело вспархивают и пропадают в безбрежной темноте. Из­рядно прошло времени, прежде чем Шойынкулак накло­нился к уху, крикнул: «Остановись», потом «Заглуши!» Я сделал все, как он велел. Жду, что дальше?

—  Султан,— обращается он ко мне по-дружески,— не проболтаешься, если доверю что-то?

—  Не проболтаюсь.

— Скажи… скажи, ты когда-нибудь был влюблен? — Голос задрожал, осекся.

Мне стало жаль бедному Шойынкулака. С готовностью я рассказал ему все, что знал сам и слышал о любви от дру­гих. Особенно внимательно он слушал, когда я говорил о своей девушке.

— Ты женишься на ней?

—  А что, женюсь!

— Какой ты, Султан, счастливый. Есть любимая де­вушка, переписываешься…

В эту минуту я окончательно убедился, что Шойынку­лак любит Назиру. Мне хотелось увидеть его лицо, но бы­ло темно.

— Ты что, Алданыш, влюблен? В кого же?

— Я… люблю… Назиру,— сообщил он шепотом. Тут же встряхнулся и бодрее попросил: — Султан, ты пишешь хо­рошо, язык у тебя не то что мой — слова сами льются. Да­вай вместе сочиним ей письмо!

— Хорошо,— согласился я.— Но кто она и что бы ты хотел написать ей?

— Она врач, приезжает осматривать нас. А что писать, я тебе подскажу.

«Вот это да!» —подумал я про себя, а вслух спросил:

— Ручка, бумага есть?

— Конечно.

Он пристроил бумагу на канистре, дал ручку, сам стал светить мне карманным фонариком. Призадумался. Нако­нец стал диктовать:

— «Дорогая Назира, свет мой, что дороже жизни моей! Надеюсь, ты жива, здорова и все у тебя благополучно…»

— Стой, стой,— запротестовал я.— Разве так пишут любимым?!

— А как же по-другому-то?

Я понял, что ничего лучшего Шойынкулак не приду­мает. И посоветовал:

— Ты пойди прогуляйся. А я попробую сочинить сам.

Он обрадовался, запрыгал как дитя.

Оставшись один, я приступил к письму. Подбирал са­мые нежные, самые красивые слова, пытаясь донести до сердца девушки всю боль и тоску влюбленного. Пылкое послание закончил стихом, который сочинил тут же. Шой­ынкулак уже несколько раз подходил ко мне и все инте­ресовался: «Ну как, готово?» Наконец я написал. С востор­гом он слушал конец:

Сердце, тоскуя, тает в груди.

Пусть светит всю жизнь нам любовь впереди!

Знай, моя радость, моя Назира,

До смерти ты,будешь одна мне мила!

Шойынкулак был на седьмом небе.

— Ну вот, смотри, дурачок, какой ты, а?

Он читал и перечитывал письмо и все радовался. Рад был и я. Однако на мою долю выпало и самое трудное: именно я должен был вручить письмо Назире.

На следующий же день, чуть отдохнув, я отправился с попутной машиной на центральную усадьбу совхоза. За­шел в больницу, разыскал Назиру. Получив от меня посла­ние Шойынкулака, Назира прочитала его и зарделась как маков цвет. Я потоптался перед нею некоторое время и вышел: ни она не произнесла ни слова, ни я ничего не ре­шился спросить. Долго мы ждали от девушки ответное письмо. Много долгих бессонных ночей провел рядом со мною в кабине Шойынкулак. Иногда я слышал, как он, ле­жа на спине, заговорщически подмигивал далеким звездам и шепотом спрашивал: «Назира красивая, правда? Назира умница, да?» Я все больше поражался, до чего же предан­ное и нежное сердце бьется в груди этого неказистого Шойынкулака. Мы написали с ним Назире второе, третье и даже четвертое письмо, а ответа так и не получили. Бед­няга Шойынкулак… Он не находил себе места. Мне было искренне жаль его. Махпув на все рукой, я написал Нази­ре последнее, самое длинное и самое пылкое послание, на которое, по моему предположению, она не могла не ответить. И вот как-то сижу я один в вагончике, подходит ко мне повариха, подает записку: «Доктор велела передать». Я не удержался, тут же полюбопытствовал: что же все-та­ки пишет Назира? А когда прочитал — похолодел.

«У меня есть парень,— сообщала девушка.— Больше не пиши мне, Шойынкулак».

О горе! Она, видимо, даже и не знает настоящего име­ни бедняги. Он же стеснялся даже подписаться в письме, боясь, что оно попадет в чужие руки. Я не знал, что де­лать: показывать или не показывать записку Шойынкулаку? Потом решил: будь что будет. Все-таки письмо ему, пусть читает. Уж лучше покончить со всем разом, чем тешить душу пустяковыми надеждами.

Он очень обрадовался, увидев меня в неурочный час: значит, с какой-то вестью пришел.

— Что, письмо?

— Да,— пробормотал я.

Он схватил меня под мышки, несколько раз подбросил кверху, как шапку.

— Что же она написала, читай скорее!

— Сам прочитай.

Я отдал письмо и отошел подальше. Я видел, что, взгля­нув на записку и поняв ее смысл, Шойынкулак стоял как вкопанный, безвольно опустив руки, ошалело вращая гла­зами. Что-то бормотал, даже выкрикивал. «О несчастный Шойынкулак! — жалел я.— И зачем тебе надо было влюб­ляться?» Он подошел ко мне ближе, и я расслышал, как он побелевшими губами шептал одно и то же: «Шойынкулак, Шойынкулак…» Видимо, именно это больше всего ра­нило его душу. До самого вечера я был с ним в поле, и до самого вечера мы не проронили ни слова.

С тех пор мой напарник начисто переменился. Целыми ночами он бродил где-то, возвращался только тогда, когда пора заступать на смену. Не завтракая, он садился за трак­тор и уезжал.

В дополнение ко всему в один прекрасный день мы уз­нали о замужестве Назиры. Помню, как, услышав об этом, потемнел в лице Шойынкулак. Замкнулся в себе наглухо. Я даже боялся, что он или на себя наложит руки, или, чего доброго, девушку сгубит.

Два дня Шойынкулак не показывался в бригаде. На третий день я нашел его яростно гоняющим трактор на со­седнем поле. Он свирепо глянул, остановил трактор, спрыг­нул, схватил ком земли, готовый запустить им в меня, если подойду близко. Я испугался, подумал: уж не спятил ли мой напарник? Ушел от него молча. Но к обеду, прихва­тив еду, я отправился снова. Шойынкулак лежал на спине в тени трактора. Мотор работал.

— Алданыш… — чуть слышно позвал я. —Ау, Алда­ныш, вставай, я обед принес.

Он был как лев, которого пробудили от сна. Медленно повел головой в мою сторону, глянул на меня покраснев­шими не то от бессонницы, не то от слез глазами. Миг — и он зарычит. Но Шойынкулак после долгого взгляда кивнул мне подбородком на трактор: садись, мол, поезжай. Я сел, поехал. Сделал три-четыре круга, остановился. Шойынку­лак, как безумный, все сидел на том же месте, вперив глаза в одну точку. Когда я возвращался после четвертого за­гона, то увидел, что Шойынкулак медленной походкой ухо­дил по направлению к стану. Я проработал еще часок. По­том пошел собирать оставленную им посуду. Из газеты, что лежала рядом, выпала записка. «Султан, я ухожу. Может, еще свидимся. Прощай»,— прочитал я на клочке от газе­ты и кинулся вслед за Шойынкулаком, за своим самым близким другом! Я знал, что он не услышит меня, но кри­чал сколько было сил. Человек в серой солдатской шинели уходил все дальше и дальше от полевого стана тракторис­тов. Вот его нагнала попутная машина, он остановил ее взмахом руки и запрыгнул в кузов. Когда машина снова тронулась, Шойынкулак обернулся и, заметив меня, про­щально помахал фуражкой.

Я побрел к своему трактору и повалился рядом с ним ничком на землю…

* * *

Незаметно пролетело лето. Вот и золотая осень. После горячей поры уборки наступили дни, когда мы поднимали зябь. Работы теперь уже не так много, и на тракторе я уп­равлялся без сменщика.

Сегодня, как и довольно часто, я с грустью вспомнил Шойынкулака, человека, который, по моему убеждению, умел так глубоко, по-настоящему любить. Когда уже сгу­щались сумерки и мы заканчивали пахоту, у обочины поля остановился бензовоз. Из кабины выпрыгнул шофер. Я не обратил на него особенного внимания, но что-то показа­лось мне в этой ладно сбитой фигуре знакомым. Отряхнув­шись от пыли, еще раз взглянул на шофера.

—  Ой, дурачок, Султан, да ведь это ты собственной пер­соной! — забасил шофер, и тотчас я узнал в нем Алданыша.

— Шойынкулак, — заорал я, от радости забыв все на свете, и повис на его широченных, могучих плечах.— Апырай, откуда ты, как попал сюда? — повторял я.

— По полю, по тебе, дурачок, истосковался, вот и ре­шил проскочить сегодня этой дорогой. А вдруг, думаю, сви­димся! — Голос Шойынкулака дрожал, он не мог скрыть радостных слез и, смеясь, вытирал лицо широченной, как лемех, ладонью.