Небоскребы социализма

Какое бы постановление не принималось в Москве, как правило, тут же на него реагировали  в Алма-Ате. Так уж повелось с первых дней Советской власти, что  решения многочисленных съездов и пленумов, коих было множество, пролетая над  российскими деревнями  и территориями других  республик,  не задерживаясь на  просторах державы, залетали сюда  и спешно претворялись в жизнь именно здесь. Российские деревни и республики не успевали еще  толком услышать об этих решениях, а наши казахстанцы, засучив рукава,   уже осуществляли их. Известно ведь, кто раньше начинает, тот  первым и закачивает, пока российские деревни и другие республики переваривали услышанное,  неспешно приступая к делу, другие,  почесывая затылок, дескать, что это такое, Казахстан уже докладывал центру о выполнении задач, потирая в нетерпении руки, мол, когда же приступим к  реализации  нового постановления.

Одним из важных очередных политических решений было стирание  грани между городом и деревней. Как только постановление властей достигало Алма-Аты, оттуда  — областных  центров, потом — районов, затем –  аулов,    местное начальство, привыкшее не откладывать в долгий ящик указы высокопоставленного партийного руководства, без промедления  принималось за дело. «Но как, каким образом стереть грань между городом и деревней? И какие различия существуют между ними? Что нужно  делать, чтобы успешно и быстро устранить эти различия?»  Вот над какими вопросами ломало голову начальство во многих районах Казахстана, проводя собрания, изучая мнение сознательных, осведомленных активистов.

Нам неведомо, как решали эти вопросы в других местах, но в отделении «Социализм» небезызвестного колхоза «Коммунизм» пришли к выводу, что основное различие между  городом и аулом связано с наличием или отсутствием многоэтажных домов. «Что делает город городом? Это многоэтажные дома. Что делает аул аулом? Это одноэтажные мазанки. Если мы снесем эти мазанки, а вместо них построим многоэтажные дома,  то исчезнет главное различие между городом и  аулом, — подытожил  управляющий отделением Пашат Баракатов. – Таким образом в ауле появятся высотные дома, они будут нашими небоскребами, то есть  высотами «Социализма». Пашат  пользовался заслуженным авторитетом не только в отделении, но и во всем колхозе. По словам некоторых  людей, Баракатов был некогда на шаг от того, чтобы быть зачисленным в сельскохозяйственную академию имени Тимирязева в Москве. Он был осведомлен о текущей политике, читал газеты и имел познания даже о художественной литературе. В прошлом году в сельмаге аула Пашат приобрел роман Эрнеста Хемингуэя «Прощай оружие». В то время, когда в ауле люди не только не слыхали о таком писателе,  но  не могли и по слогам произнести  его имя, он поразил многих тем, что воскликнул прилюдно: «О, неужели Хемингуэй поступил в наш магазин?». Люди так и разинули рты от удивления. Руководство и  общее собрание колхоза, взяв за основу  предложение Пашата,  приняло постановление в виде эксперимента построить в отделении «Социализм» два многоэтажных дома. Собрание поручило прорабу отделения Сепентаю съездить в областной центр, чтобы добыть у строителей техпаспорта, чертежи многоэтажных зданий и  рассчитать затраты на строительство по средним  ценам.

«Это поручение непосильно для одного человека, пусть управляющий отделением Баракатов примет участие», —  внес было поправку он, но его сначала нещадно раскритиковал Пашат, потом пропесочил председатель колхоза. «Убегать от трудностей  несвойственно коммунисту. Что сказано об этом в партийном уставе? Ты избегаешь ответственности», — сказали они. Поскольку два человека высказали свое мнение, что оставалось делать остальным?  Активисты жестко осудили  Сепентая, нашлись и такие, кто предложил забрать у него партбилет, а самого исключить из колхоза и выгнать вон.   Зав.пунктом  осеменения овец, ветеринар Оспан выразил сожаление, что ему приходится  работать в одном коллективе с таким двуличным и трусливым коммунистом.  В собрании приняли участие двадцать один человек, все они были казахами,   русской грамотой, конечно, не владели, если кто-то и мог говорить, то на таком уровне, когда слово вода  произносят — уада. Несмотря на это Оспан  выразил свои мысли  полностью  на русском языке. Поскольку  речь была произнесена на русском, собрание внимательно выслушало выступление ветеринара Оспана. Оно убедилось в том, что Сепентай — нечестный коммунист, что он  является реакционным элементом,  ищущим любую возможность, чтобы нанести урон делу развитого социализма, что он против политики уничтожения различия между городом и  аулом,  против общей точки зрения, что работа во благо социализма является творчеством. На этом собрании Сепентай вынужден был просить прощения у собрания за свое идейное отступничество и уклонизм, он признал свою ошибку, а также дал обещание скоро, нет — незамедлительно исправиться, и заверил всех в том, что выполнит важное партийное поручение, какое бы трудное  оно ни  было, и, вообще поручения.

По простому большинству в один голос проголосовали за то, чтобы простить его, и лишь один человек воздержался.

На следующий день он выехал в областной центр. Поскольку Сепентай  никогда не переступал порог таких важных учреждений, он с трудом разыскал здание  «Облстройпроекта» что рядом с «Облпроектом»  «Казахрыба», встретил там нужного человека, с которым мог бы перетолковать. Люди, которых он нашел, ничего  самостоятельно решать не  могли. Четвертый день  увенчался успехом: в отдаленном угловом кабинете, где сидели четверо джигитов, нашелся человек, который  сказал, что знает в организации «Южказэлеватормелснабсбытстрой» одного архитектора, у которого на руках есть проект двух высотных зданий. И если Сепентай согласен, он может пригласить этого человека для разговора и  уговорить его продать по приемлемой цене во имя коммунизма проекты  отделению «Социализм».   Сепентай был вне себя от радости, он  обрабатывал  джигита из кабинета, пока не добился своего.

Два дня договаривались они с архитектором из «Южказэлеватормелснабсбытстроя». Переговоры проходили в уединенном месте, в городском парке отдыха в ресторане «Арал»  на озерном островке в теплой атмосфере, в обстановке полного взаимопонимания.

Через месяц начали проявляться результаты пребывания Сепентая в городе. Из областного центра в отделение «Социализм»  потоком хлынули машины со строительным материалом, затем повалил рабочий народ: штукатурщики и каменщики, архитекторы и бульдозеристы, землемеры и бетонщики. Откуда было знать Сепентаю, что чертежи, проданные за двадцать тысяч рублей колхозу, были проектами, которые пылились в забытом ящике института:  не  принятые инстанциями, они  были отвергнуты на всех уровнях.

По всему краю разлетелся слух, что отделению «Социализм» нужны рабочие, и безработные со всех сторон  устремились сюда. Все больше становилось людей, которые выходили на шоссе и поднимали руку, чтобы остановить попутку:

— Дорогой, куда едешь?

— Сам   куда  путь держишь?

— В «Коммунизм». Битый час торчу здесь, заплачу, возьми  с собой.

— Нет, машина у меня неисправная. Хорошо, если доберусь до «Социализма».

— Ойбай, мне как раз нужно туда.

Прошло не больше двух недель, и небольшая  конторка оказалась переполнена приезжими.  У бедных Пашата и Сепентая голова шла кругом – они не знали, куда  деваться от наседающего народа. Поручив основную работу в отделении  звеноводам и бригадирам, они  полностью занялись приезжими. Приняв на работу нужное количество людей, они отправили восвояси остальных. Поначалу они не знали, сколько рабочих нужно для возведения двух семиэтажных зданий. Подобно отаре в загоне, народ шумел, гомонил, толпился в помещении. Кого оставить, кого отправить обратно – терялись  организаторы, не в силах решить эти вопросы?

— Сколько людей нам нужно? Кого оставить  из этих неугомонных чертяг? – спросил Пашат, готовый сорвать злость на Сепентае. — Допустим, сколько  рабочих понадобилось бы для строительства таких домов в городе?

— То город, а здесь – степь. Там техники больше, чем людей, а у нас – один кран, три самосвала, и все.

— Я не спрашиваю у тебя, что у нас есть, а чего нет. Скажи, сколько людей нужно для одного дома?

— Если не считать технику… гм-м-м… — Сепентай  зашевелил губами, ведя счет. —  Гм-м-м… туда и сюда, сюда и туда… На первый этаж двадцать, на второй этаж двадцать пять… третий этаж… четвертый… пятый… На одно здание нужно сто двадцать человек.

— Эй, мы же не станем  возводить одновременно пять этажей. Сначала построим первый этаж, потом приступим ко второму, не так ли?  Или твои люди  станут  класть кирпич  прямо в воздухе?

—  И в самом деле… Конечно, пока не закончен первый этаж, нельзя приступать ко второму,  потому что второй этаж возводится на первом.

— Именно так, товарищ прораб. Если вам все не растолковать, вы сами никогда не докумекаете. И сколько человек надо, в конце концов?

— Одна голова хорошо, две — лучше. Давайте оставим сто пятьдесят человек, остальных отправим по домам.  Если это будет много, сократим потом, сколько нужно будет.

— Хорошо, набирай бригады! Однако строго  соблюдай интернациональный состав рабочих. — В это время, старые косяки, на которую напирала заглядывающая внутрь толпа, не выдержали,  оторвались от саманных стен, и дверь  рухнула прямо в канцелярию.  Человек десять, которые собирались войти первыми,  кубарем полетели через порог на пол, смяв и раздавив соломенные шляпы некоторых.  Двое или трое из бедолаг смогли выбраться из кучи-малы и кинулись к начальству, но по дороге их одолела робость и они остановились на полпути.  Сепентай строго воззрился на чернявого, худого джигита, барахтавшегося под  грудой тел, и спросил:

— Как фамилия?

— Камысбаев.

— Специальность?

— Каменщик.

— Национальность?

— Конырат.

— Я спрашиваю не из какого ты рода, а какой национальности?

— Казах… Это я потому что слышал, что вы тоже конырат…

— Эти казахи, даже  придавленные толпой, все равно будут делиться на племена. Хорошо, принят. Ну, а ты какого рода… тоис, как фамилия? – Сепентай перевел взгляд на лысого парня, который лежал  поверх нагромождения.

— Копбергенов.

— Специальность?

— Каменщик.

— Национальность?

— Казах. Я тоже конырат…

— Врет, найман он, — выпалил рябой джигит с оттопыренными ушами,  барахтавшийся   рядом.

— Казах, казах, — Сепентай задумался. – Опять казах. Хорошо было бы, если бы русский. Если все будут казахами…

— Есть среди вас русские? – толпа безмолвствовала. – Есть среди вас каменщики — русские? —  крикнул Сепентай в гудящий, словно улей, коридор.

— Есть! – ответил из толпы какой-то светлый джигит в сомбреро.

— Как фамилия?

— Бектуров.

— Бектуров? Какой ты русский?

— Моего  отца  звали Виктор, когда писали метрику, казахи вместо Виктора написали Бектур.

— Эй, что-то не верится, не верится. Ладно, шайтан вас разберет, принят, иди!

Пока Сепентай  кликал все национальности, проживающие в Казахстане,   наступил  вечер. Изнемогающий от усталости, он сказал Пашату:

— Тот раз в газете было напечатано, что в Казахстане проживают в дружбе и согласии представители ста тридцати национальностей. У меня получилось сто двадцать семь. Где мы найдем еще три? Что это за народы?

— Курд есть?

— Есть

— Ногай есть?

— Есть.

— А китаец?

— Тоже.

— Шуршит же?

— Шуршит?   Такого  нет…  Что это за нация?

— Откуда мне знать, что за нация. Просто слышим, как народ говорит: «шуршит, шуршит».

— Сейчас, попробую спросить, — он  глянул на  людей, оставшихся в коридоре, и спросил:

— Шуршит есть?

— Нет.

— Пушту есть?

— Нет. Они  проживают  в Афганистане.

— Эх,  нужны позарез   шуршит,  пушту… А вы кто будете?

— Как кто? Казахи.

— Нам казахи не нужны. Можете  отправляться.

— Ойбай, быть может, вы полагаете, что дом, построенный казахом, упадет?  Куда бы мы не пошли,  казахам от ворот поворот. Куда теперь нам деваться, как нам жить?

— До этого нам никакого дела нет.  Идите хоть на край света! Нужен шуршит или хотя бы эскимос.

— Ойбай, если нет такой нации, что нам –  подыхать?

— Найдите, найдите!

Сколько не взывали  начальники,  не отозвался из толпы ни шуршит, ни эскимос, ни пушту. Они еще раз внимательно  проверили список, и, убедившись, что у них ничего не выходит, переглянулись.

— Что теперь нам делать? – спросил Пашат грустно. Сепентай раздумывал долго.

— А что если мы сделаем так? – прошептал он. – Мы сами сочиним восемь национальностей, которых не хватило, из списка   оставшихся казахов: одного запишем пушту, другого – шуршитом.  Куда деваться безработным — согласятся. Мы договоримся с ними, втолкуем им, и если проверяющие станут интересоваться, они  назовут те национальности, которые нам нужны.

— А если их внешность не подойдет?

— Причем здесь внешность? Да и какая может быть внешность у рабочего человека?  Когда они окажутся в условиях тяжелой работы, у них у всех будет  единая  внешность  пролетариата.

Пашат какое-то время пристально смотрел на Сепентая.

— А ведь это просто спасительная идея! – сказал он, радостно улыбаясь. – Молодец, Сепентай! Голова у тебя работает. Правда, время от времени.

И Пашат, будто  щекотали его, заливисто захихикал тонким голосом.  Затем отрывисто закашлял, маскируя смех.

— Давай, принимайся за дело, — сказал он. – Тем не менее, не пиши, что взбредет в голову, а выбирай внешность, подходящую к  нужной нации.

— Конечно.  По правде говоря, среди казахов можно найти внешность, подходящую к любой национальности.

— Это так. Ну, я пошел домой, остальное закончишь сам, —  с этими словами Пашат, раздвигая людей, толпившихся в коридоре, вышел на улицу.  Сепентай не стал  долго  возиться с этим делом. Он выбрал из толпы восемь  казахов, чья внешность, на его взгляд, соответствовала нужным национальностям,  затем втолковал им, мол, если они согласны с условиями, он сейчас же оформит их на работу. Никому из  казахов не хотелось упускать шанс,  и они   с жаром дружно затараторили  со всех сторон:

— Ойбай, что за разговор? Если  на то дело пошло, можете записать нас не только шуршитами, но и земляными червями, — мы будем довольны. С нас от этого не убудет. А если кто-то в будущем станет интересоваться, какой мы национальности – ответим, как вы научили. Только надо записать, чтобы не забыть, кто мы.

Прошло немного времени, и на стройплощадке отделения «Социализм» колхоза «Коммунизм» закипела бурная деятельность по строительству двух семиэтажных домов. Еще до появления фундаментов  на границе участка были вывешены два транспаранта. В конторе отделения в кладовке пылилось  немало старых транспарантов. Сепентай вытащил за древки два из них, соскреб выцветшие  устаревшие слова, и принялся выводить новые. Вместо воззваний «Догоним и перегоним Америку!», «Внесем вклад в строительство коммунизма в 1980 году!» написал: «Ускоренными темпами устраним различия между городом и  аулом!», «Спасибо партии за то, что живем в эпоху развитого социализма!».  Затем водрузил транспаранты на два высоких  шеста, чтобы воззвания были видны издалека.  Управляющий отделением Пашат каждый понедельник по рации  связывался с центром, чтобы доложить, что строительство зданий идет на диво невиданными темпами, и если эти темпы будут сохраняться, два  дома будут возведены не за один год, а за пять месяцев. Он докладывал, что  отделение «Социализм» в отчетном году опять выйдет на передовые рубежи, досрочно  выполнив поручение партии и правительства по уничтожению различий между городом и аулом.

Все-таки Пашат и Сепентай сдержали свое слово —   пять месяцев пролетели, словно лихие скакуны, и аульчане стали готовиться к переезду. Во время переезда  оба руководителя  бдительно следили за тем, чтобы  переселенцы не оказались представителями  только одной национальности, они с большим мастерством решили эту ответственную задачу. В отделении проживали в основном казахи,  пять-шесть семей русских, три узбекских, две азербайджанских, одна турецкая, одна грузинская, одна армянская, неизвестно по какой причине приехавшая в прошлом году из Ирана одна кызылбашская семья, одна дунганская и одна корейская. Пашат  в первую очередь выдал ордер этим национальностям, остальных казахов записал представителями всех других наций, проживающих в Казахстане, и назначил дату переезда. Всего  отделение состояло из восьмидесяти четырех семей, огромные семиэтажки в один присест  поглотили эти семьи.  В одноэтажных мазанках остались только две или три старухи, которые не хотели  жить на этажах, да  несколько крестьян, не желавших расставаться с хозяйством и надворными постройками.

В день   переселения из центра приехали председатель колхоза и другие руководители, и во дворе новых домов состоялся торжественный митинг. На митинге управляющий Пашат Баракатов произнес пламенную речь. Он сказал, что такое дело, как возведение прекрасных семиэтажных жилых домов за пять месяцев, а не за год, отведенный для этого, возможно только в условиях развитого социализма, что трудящиеся капиталистических стран не только лишены такой перспективы,  им просто-напросто и во сне  такое не может присниться. Он просто смешал с пылью и прахом достоинство капитализма. Обвинив во всех смертных грехах Америку – флагман капиталистического мира, а Рейгана, президента Америки, выставил этаким пугалом и посмешищем. В это время старик, стоявший в первом ряду, сказал ему:

—  Эй, Пашат, дорогой,  уж не возгордился ли ты, дескать, построил в степи два дома? Зачем тебе трогать далекую Америку, не лучше бы  завести речь  о делах собственного аула?

Пашат тотчас вышел из себя,  дав волю  тулпару   гнева:

— Кто это сказал? Аксакал Мелдеш, это вы?  Что, вам не понравилась моя критика американского империализма?  Переиначивая наши слова, зловредничая, вместо того, чтобы быть примером для молодежи, вы всякий раз демонстрируете экстремистский характер. Если вам  так по душе Америка, что хлопочете из-за нее, езжайте туда. Мы ни на минуту не станем удерживать  злонамеренных  людей.  Или мало оказалось той критики, которую вы получили в прошлый раз?

Народ зашумел и повернулся в сторону  старика-непоседы. И немало  пылающих гневом глаз нацелилось на него за то, что он пытался защитить далекую Америку, которая была главным врагом отделения «Социализм», за то, что испортил такое торжественное мероприятие.  В словах Пашата «Или мало оказалось вам той критики, которой подверглись  в прошлый раз» было немало правды.  Восьми месяцами раньше аксакал Мелдеш купил в городе на свою пенсию две бочки пива, привез и бесплатно раздал людям возле колхозного клуба.  На бесплатное пиво собралась возле клуба уйма людей, в конце концов давка закончилась большой дракой.  Арба  старика была разбита, раздавлены обе бочки. Весть о происшествии дошла сначала до управляющего, потом до председателя колхоза.  Начальник, вызвав Мелдеша в кабинет, спросил:

— Как это понимать? Почему будоражите народ?

— В чем моя вина?  Вся моя вина в том, что решил угостить утомленный работами  народ бесплатным пивом.

— Почему?

— Как так почему?  Вы же сами каждый день твердите, что при коммунизме все должно быть бесплатно. Я уже старый, возраст мой подходит к пределу, чтобы увидеть коммунизм, о котором столько говорите, купил на две свои пенсии две бочки пива и раздал людям. Откуда мне было знать, что все кончится дракой.

— Пиши! – сказал председатель своему помощнику, который сидел рядом. – Приказ!..

Старик Мелдеш в тот день утихомирился, получив строгий выговор за то, что авантюристической затеей потревожил покой трудящихся.  Пашат же напомнил ему именно об этом. Кто знает, как развивалась бы дальше  эта ситуация, если бы председатель колхоза не напомнил ему: «Ладно, продолжай речь», Тогда Пашат, хорошенько откашлявшись, продолжил читать заготовленное выступление.

— Не воспринимайте эти два здания, которые стоят перед вами, просто как дома. Это образец будущего, то есть коммунистическое общежитие. Это еще одно выдающееся достижение советских трудящихся. Эти дома были построены представителями всех национальностей, проживающих в Казахстане, именно поэтому они были закончены на семь месяцев раньше срока.  Сегодня многонациональные семьи готовятся заселиться в новые жилища. В строительстве и завершении этих зданий принимали участие не только казахи, русские, украинцы, татары, молдаване, белорусы, но и представители всех других национальностей, населяющих Казахстан. В частности обратили на себя внимание своим ударным трудом эскимос Сагынтай Айбалтаев, пушту Ергешбай Сармолдаев, шуршит Темирбек Сикымов. И теперь по поводу этого праздничного события…

Народ зашумел, словно потревоженный улей. И только тогда Пашат понял, что все испортил необдуманными словами, его лицо вспыхнуло от смущения и стало похоже на  каравай, только что вынутый из печи. Оказывается,  в хлопотах он забыл изменить фамилии людей, которых записал в разные национальности.

— Эй, какой эскимос? Какой такой шуршит? – кричали  работники отделения, и совсем заглушили  Сепентая.  Джигиты, фамилии которых были названы им, находились здесь же со своими женами, детьми, другими родственниками. И когда один из них был назван шуршитом, другой эскимосом, третий пушту, не говоря уже о других людях, их жены подняли неимоверный шум.

— Эй, товарищ опраулаиш[1], — орала жена шуршита Темирбека. – Вы не позорьте так моего мужа, он не только не шуршит, но и в жизни отродясь не видел шуршита.  Он казах! Он не только казах, его прадеды – отрарские конраты, которые сражались с Чингизханом, внутри конрата – кульшыгаш, внутри кульшыгаша – таз, внутри таза – бори, внутри…

— Вы так не делите  казахов на роды и племена, — пробормотал невпопад  растерянный Пашат, кусая побагровевшие губы. Но тут подняли скандал жена эскимоса, жена пушту, и торжественный митинг превратился в шумное сборище. Председатель колхоза поняв, что шум и гам этот может длиться вечно, вышел вперед:

—  Терпение, товарищи, терпение! – поднял он руку. – Пусть названные товарищи выйдут вперед, и мы увидим своими глазами, кто они на самом деле.

— Они – работники отделения, которых мы видим каждый день. Зачем им выходить?

— Все-таки пусть выходят. Джигиты, где вы? Ну-ка, выходите вперед!

И когда в центр круга вышли эскимос Сагынтай, пушту Ергешбай, шуршит Темирбек, народ разразился неудержимым  хохотом.

— Предатели! – погрозил кулаком им один подвыпивший джигит. – Продали свою нацию за тридцать монет.  Я же уперся, дескать: «Даже если придется быть безработным и  собирать  жуков в степи, все равно останусь казахом». Теперь увидели сами то, что слышали!  А я терялся в догадках, в чем дело, – почему эти восемь, когда уходили от Сепентая, улыбались, аж рот до ушей!..

Собрание шумело, словно встревоженный курятник.  Неизвестно, чем закончился бы этот скандал, перешедший все границы,  если бы бразды правления  не взял в свои руки председатель колхоза.

— Прекратите шуметь! – разгневался он. – Что это вы талдычите: «Шуршит, шуршит?» Ну и пусть будет, кому от этого плохо?  Сейчас каждый советский человек  волен записаться в любую национальность, если захочет.

Он выждал паузу, проверяя, как подействовали его слова на людей, и когда шум пошел на убыль, заговорил спокойно.   Урезонивающим тоном  рассказал народу о том, что запланировано для улучшения жизни аульчан, потом, оставив аул, перешел на внутреннюю и внешнюю политику государства, обратил общее внимание на  проблему национальных отношений, наконец,  убедившись, что  люди, забыв о причине волнения, успокоились, сказал  новоселам: «Добро пожаловать в новый дом! Пусть вам живется счастливо!» и затем ножницами перерезал  приготовленную красную ленточку.

Оглядываясь на ленточки в его руках, теснящаяся толпа хлынула в оба семиэтажные здания. И только тогда председатель колхоза, вытерев вспотевший лоб, направился к машине. А до этого он в сердцах успел обматерить  управляющего  отделением Баракатова.

Утром после завтрака председатель колхоза, Пашат и Сепентай сели писать рапорт в районный комитет партии.

«Рапорт в районный комитет КПСС.

Трудящиеся отделения «Социализм» колхоза «Коммунизм», относящиеся к Жетисайскому району, всемерно поддерживая политику партии и правительства по уничтожению различий между городом и деревней, взяли на себя почетное обязательство построить два семиэтажных здания.  По плану предусматривалось, что все работы по строительству будут выполнены в полном объеме в течение года. В результате героического труда жителей отделения и  привлеченных рабочих два шестидесяти четырех квартирных дома, то есть 128 (сто двадцать восемь) квартир, были сданы в эксплуатацию на семь месяцев раньше срока. Вчера, то есть 21 сентября 1981 года было полностью завершено заселение двух новых домов.  Заверяем, что и в дальнейшем готовы неукоснительно выполнять все поручения партии и правительства.

Председатель правления колхозного собрания

Б. Жалмуратов

Секретарь партийной организации

С. Керейбаев

Управляющий отделением «Социализм»

П. Баракатов

22 сентября 1981 г.»

Чтобы незамедлительно доставить рапорт,  секретарь партийной организации Керейбаев срочно выехал в райцентр. Договорившись,  провести вечером в доме управляющего собрание для оповещения всех  ответственных работников колхоза о досрочном выполнении важного проекта,  три руководителя разошлись. Пашат, не любивший зря тратить время, сел за рацию в правлении колхоза,  связался с отделением и поручил  к своему возвращению зарезать и освежевать одного телка и двух овец.  Так как рапорт был уже доставлен в район, было решено, что парторг, не заезжая в колхоз, поедет прямо в отделение, а его семья отправится с остальными.

В это время площадка перед двумя новыми домами превратилась в нечто, похожее на скотный базар. Здесь стоял оголтелый рев, блеяние и мычание скота. Перед домом толпились  конные, верблюжьи, ослиные повозки, теснились груженные «Зилы», «Камазы», «Белоруси», гусеничные тракторы, хлопкоуборочные комбайны. Коротко говоря, какая техника имелась у того или иного колхозника, такую он и ставил во дворе. Каждый был занят тем, что только и успевал  таскать ношу от машины в дом. Поскольку переезд происходил скопом в один день,   разгоряченные, потные люди то и дело сталкивались в подъездах, дело доходило до ругани,   мата и даже — рукоприкладства.

Только к полночи усталый народ более или менее угомонился, оставив незаконченные дела назавтра. В новых домах, впрочем, как и во всем районе, газа не было. Поэтому каждый из новоселов, исхитряясь, кто на что горазд, на свой манер  искал выход из положения. Кто-то довольствовался чаем из термоса, кто-то ублажал желудок кусками холодного, вареного мяса, кто-то подключил к сети электроплитку, а старик Мелдеш со старухой и внуком кипятили чай, разложив костер прямо на балконе своего третьего этажа.  Многие казахи, привыкшие к  простору своих надворий, с шумом-гамом разжигая огонь,  сооружали очаги  на площадке перед домом. Со стороны казалось, что эти новые дома не объекты социалистического общежития, а  объятые огнем, тонущие корабли. Люди сновали между домами и очагами, кто-то отбивал в ступе зерно,  кто-то колотил молотком по гвоздю на стене, на балконах вовсю пылал огонь, печи во  дворе раскидывали снопы искр, — коротко говоря,  семиэтажные коммунистические общежития коротали как могли  богом данные дни свои.

Завтра эти семьи отпразднуют новоселье, и жители домов, по традициям   ста тридцати национальностей, живущих в Казахстане,  будут петь песни, танцевать и плясать  день и ночь. Люди, поселенные в этих зданиях, главным образом  шофера, трактористы, механики, арбакеши, комбайнеры, строители, их машины и трактора будут парковаться возле домов. И когда три десятка тракторов, принадлежащие хозяевам ста двадцати восьми квартир, на заре станут разом  заводиться,  кое-кому может показаться, что наступил конец света,  тогда  нельзя будет, ей-богу, поручиться за то, что кое-кто от испуга не  прыгнет с балкона.

Наступило первое утро коммунистического общежития. Заря светлая, одна из таких, которые описываются в газетах. Умиротворенно-тихое,  радужно-чистое утро. Выплывало солнце, в свете нового дня как будто ничего не говорило о  буре, зреющей в дремлющем мироздании. И это солнце несло грядущие события ничего не подозревающим жителям новых  домов, приходящим в себя после новоселья.

Раз это коммунистические дома, конечно, в них были предусмотрены и туалеты. Если есть туалет, то не бывает человека, не желающего  посетить его.  Шуршит Темирбек, житель первого этажа, как и все люди на земле, начинал новый   день с туалета. В квартире после вчерашнего застолья еще не было прибрано, полусонный, перешагивая через посуду, сундучки и сундуки, он взялся за ручку туалетной комнаты, и в это время его ноги зашлепали по какой-то жиже. По обыкновению  принялся ворчать он на жену, полагая, что невзначай пролила воду на пол. Однако его нос учуял подозрительный запах, и он, осознав, что это вовсе не обычная  вода, замер. Поскольку ноги уже были в жидкости, по инерции, мол, была не была –потянул  ручку на себя. И жижа, скопившаяся в туалете, валом хлынула на него.

Он так и отпрыгнул в коридор. Семья Темирбека воспрянула ото сна и  сейчас же оказалась в шуме-гаме этого бедлама.  Внутри туалета из черной толстой трубы с неплотно подогнанными стыками изливались нечистоты, и этому извержению не было конца. Надо полагать, что   жители верхних квартир предавались удовольствию  использования коммунальных удобств. Темирбек мигом взлетел вверх по лестничному маршу. И словно сообщая о  вражеском нашествии, замолотил кулаком по двери соседа-татарина. Дверь открыла худая, желтолицая старуха в очках.

— Ни кирак сизгэ?[2] – спросила она.

— Ойбай, оставьте свое «никирак», бабушка. Бог проклял нас!

Он отодвинул старуху, ворвался в квартиру с криком:

— Кто в туалете?

— Ой, спаси нас бог, что вы говорите?

— Кто в туалете,  спрашиваю?

— Ибатулла сидит.

— Пропади пропадом, Ибатулла! – Темирбек задергал ручку двери туалета:

— Ибатулла, выходи сюда! —  потребовал он. – Скорее!

Послышался натужный голос Ибатуллы:

— Хазир, сейчас.

— Забудь свое «хазир», мою квартиру уносит потопом. Не сиди в туалете. Закончил дело или нет – выскакивай  скорее!

Вышел Ибатулла, весьма смущенный,   лицо его было в красных пятнах.

— Эти козахлар[3] не дадут и в туалете  нормально посидеть, — пытался пошутить он. – Ну, как дела?

Темирбек быстро объяснил ему суть дела.   Тогда Ибатулла опять открыл дверь туалета, и, увидев протекающую трубу, заорал в полный голос. Они вдвоем побежали на третий этаж. Там жил узбек Исламжан. Они объяснили ему ситуацию.

— Быть не может, — покачал он головой. – За один день дерьмохана не сломается.

— Эй, причем здесь твое быть не может, если мою квартиру уже запрудила  грязь. Еще немного, и дерьмо  поплывет и в твою квартиру.

Втроем они побежали на четвертый этаж. Там проживал завскладом грузин Гамракели. Он, видимо, только что вышел из туалета, так как при их появлении застегивал пояс.

— О, гамарджоба! – сильно обрадовался он.

— Ойбай, оставь гамарджобу себе, только в туалет больше не ходи!

— Почему?

— Да потому… Так-то и так…

На пятом этаже царила безмятежность. Там обосновался электрик Иван Кривоносов.  Уяснив  ситуацию, он пожал плечами:

— Что вы хотите от меня?

— Мы вместе пойдем к начальству. Напишем заявление, что не успели  заехать в новый дом, как наши квартиры залило канализационной водой.

— У меня сегодня нет времени, — сказал он,  глотнув из чашки ледяную воду из крана. – Я должен привезти жену из города, сами идите. Кого залила вода, пусть тот и бегает. Пока дойдет до пятого этажа, пройдет много времени.

— С твоей стороны это бесчеловечно, —  не на шутку вспылил шуршит Темирбек. –теперь, не как раньше,  мы живем один под другим, судьба у нас общая, если сосед сверху не будет думать о людях  внизу, какая будет жизнь? Иди, посмотри на мою квартиру, и тебе захочется убежать на край света.

Они спустились на первый этаж, зашли в квартиру Темирбека. Его жена и дети, зажимая носы, в резиновых сапогах, сооружали из тряпья и старой одежды запруду на пути воды, из последних сил направляли прибывающую зловонную жижу через порог на улицу.  Грузин Гармакели выбил порог, и набравшая силу интернациональная муть хлынула по лестничному маршу наружу.

И только тогда они заметили, что жители других подъездов озабочены той же проблемой, который уже час они хлопочут, с головой погруженные в борьбу  с  лихом.

Через некоторое время жители обоих домов вышли во двор.

***

Все колхозное начальство собралось в доме Пашата Баракатова, там было сообщено, что рапорт отправлен в район, и люди легли спать только к утру. По неписанному правилу особой категории руководителей, председателю, парторгу, главному  агроному, управляющему, было постелено в зале на полу. И они, вольно похрапывая, только что  погрузились в сон. Когда в переднюю комнату, облепленные грязью, один за другим вошли   десять  человек, мать Пашата, прявшая веретеном пух, с испугу  крикнула: «Котек!» и вскочила с места.

— Где  опраулаиш?  — спросил шуршит Темирбек, отдав салем старухе.

— Е-е… он недавно… Ойбай, Темирбек,  ты ли это? Что с тобой – да на тебе лица нет, будто за тобой гонится   шайтан? Здоров ли ты?

— Здоров, здоров, — зачастил Темирбек, стараясь не терять времени. – Начальники  нужны.

— Они…  давно уже ушли.

— Куда?

— Откуда я знаю, мне же  не докладывают  они.

— Черт! – чертыхнулся в сердцах Иван. – Народ заливает водой, а они гуляют неизвестно где!

В это время храп  дружного мужского квартета просочился через крепко-накрепко закрытую дверь зала.  Разгадав загадку этого храпа, Темирбек и Ибатулла, невзирая на верещанье старухи, открыли дверь  и просунулись в зал. И им показалось, что они  очутились в малом МТС.[4] Казалось,  это громоздятся туши только что зарезанного скота,  мужчины поднимали такой густой храп, что стены дрожали, а потолок плыл в сторону.

Тогда в зал вошли еще трое,  тормоша с разных сторон, они еле разбудили и подняли на ноги храпевших. Начальники, мотая головой, взирая на них мутными глазами,  будто видя перед собой Мункира и Нанкира,  ангелов смерти, требующих ответа, ничего не могли понять.  Затем, кое-как уяснив суть дела, пробормотали: «Ладно, идите, сейчас  будем», и как только люди вышли из зала, снова повалились на постель.

Когда  начальники, хватаясь то и дело за голову, – было там туманно и гулко —  оказались возле семиэтажек, был уже полдень, и народ, теряющий терпение,  закипал гневом. Началась первая проверка.

— Все вы невежды! – сказал Пашат, выслушав раздраженных людей. – Дикие вы, не приучены жить в городе. Не успев заехать, зарезали овец, требуху чистили в туалете, а потом мусор спустили в унитаз. За нарушение правил коммунистического общежития вас надо оштрафовать.

— И что по вашему? Не успев заселиться в дом, мы должны платить штраф? – прищурил глаза старик Мелдеш. – Нашли дураков! Сначала надо привлечь к ответственности  именно вас.

Вдруг он высунулся за перила балкона и, глянув вверх, где виднелась голова свесившейся с балкона пятого этажа девочки, крикнул ей:

— Ей, скажи своему  глупому отцу, чтобы не ходил в туалет, не спускал воду.  Оглохли вы все там что ли, хоть топором колоти по двери, не откроете? – девочка  молча  улизнула  в квартиру.

После длительного шумного разбирательства  обошли все квартиры. Все оказалось правдой. Решили пригласить комиссию из района. До приезда комиссии договорились не пользоваться туалетом, не спускать воду в ванну, не открывать в кухне кран.

Комиссия приехала через неделю. Она не задержалась надолго. Выводы свои озвучила  сразу.  Оказывается, отделение «Социализм» сделало сенсационное открытие в мировом строительстве многоэтажных домов: колхозникам и в голову не пришло провести под землей  канализацию к высотным домам, возведенным с целью уничтожить различие между городом и аулом.

— Вот в чем дело, а я все думал, как это они за пять месяцев все сделали!.. – выслушав комиссию, председатель колхоза  грозно посмотрел на Пашата и Сепентая. – Ну, готовьтесь к тюрьме. Другого выхода нет.

— Если сядем, сядем то все, — жалобно сказал Пашат, словно находя в этих словах хоть какое-то утешение себе.

Это исключительное событие дошло и до района. Собрание, партбюро, строгий выговор. Однако из выговора дом не построишь, канализацию не проведешь.  После долгих совещаний районное начальство пришло к единому мнению, что надо приступать к работам по проведению канализации. Пока весть об этом событии не разошлась по всему миру, за одну ночь пригнали в отделение «Социализм» самую лучшую технику в районе, чтобы на следующий день начать работы.

В нескольких километрах от аула вырыли большой котлован, от него прокопали траншею глубиной полтора метра, протянули ее до высотных домов «Социализма».

В это время население обоих домов жило как в аду. Кое-кто вернулся обратно в свою старую мазанку, другие, подчинившись строгой дисциплине, готовили еду во дворе на очагах, справляли нужду  в степи, домой заходили только для того, чтобы переночевать.

Внук старика Мелдеша должен был жениться, ждали только новоселья, вскоре нагрянула и его свадьба.  Просили его подождать, но внук настоял на своем. Когда готовились к  свадьбе, умерла теща Жапархана, соседа старика. И эта семья встретила свой первый траур в новом доме. В связи с этим жители дома столкнулись с особо шокирующей неприятностью: приехавшие на похороны родичи с  криком: «Бауырым!»[5] вошли в   квартиру, где разгорался пир горой по поводу бракосочетания, а приехавшие на свадьбу гости попали в квартиру, где вовсю голосили траурную заплачку. После этого, привыкшие к нестесненной жизни, аульчане начали сторониться друг друга, все чаще вспыхивали ссоры, скандалы, мало-помалу люди перестали общаться.

Канализацию начали копать с энтузиазмом, однако постепенно работа затихла. Через два с половиной месяца протянули трубу, и земля под высотками стала высыхать. То ли инженерные расчеты оказались неточными, или земля под домами была рыхлая,  как бы то ни было, с высыханием грунта оба дома просели,  заметно накренившись друг к другу.

Начальство срочно остановило работы и приказало выселять жителей домов. Пришлось  людям, тем, кто  на радостях по новоселью успел разрушить свои неказистые старые дома,  ставить  палатки и переселяться  временно  в них.

И опять шумел, возмущался привыкший ко всему народ. Районное начальство снова собралось на совещание, чтобы решить: что делать? Во время горячего сезона уборки урожая  народу было не  до работы,  каждый думал о себе, о своем горе-злосчастье.

1986

 

[1] Опраулаиш – искаженное — управляющий.

[2] Ни кирак сизгэ – (татарское) — что вам нужно?

[3] Козахлар – казахи.

[4] МТС – Машино-тракторная станция.

[5] Бауырым – ритуальный крик в похоронных обычаях казахов.