Мечта сбылась

В последние пятнадцать лет жизнь колхоза «Коянды» никак не налаживалась. Подобно растянувшемуся на льду озера верблюду, который не мог собрать ноги, одну подтянет, другая уедет, ее подтянет, третья ускользнет,  колхоз не мог обрести свою былую уверенность; обессиленный, потеряв веру в будущее, он находился на последней стадии издыхания. Что только не делали люди аула, чтобы  вдохнуть новые силы в  хиреющий колхоз.  Раз за разом проводили колхозное собрание, принимали громкие постановления. Из этого ничего не вышло. Колхозное руководство поехало в район, районное  начальство приехало в аул. И из этого тоже ничего не получилось. Руководители приезжали и уезжали. Однако, хозяйству от этого никакой пользы не было. То ли нечистая сила  его принесла, то ли смерть гнала: вызвался  вытащить из прорухи отсталый колхоз один знаменитый  директор прославленного совхоза. Он сам выбрал этот колхоз, но не прошло и трех лет, как был осужден и посажен. После этого других охотников-новаторов уже не находилось. У районных или областных начальников появилось что-то вроде болезни – стоило теперь кому-нибудь упомянуть колхоз «Коянды», как их начинала бить дрожь. Не так давно некий журналист республиканской газеты, который часто писал на экономические темы,  побывав в колхозе, опубликовал в газете огромную статью на весь разворот. Перечислив причины отставания хозяйства, он пришел в своем очерке  к такому заключению: «Если не пригласить в колхоз экономиста со стороны, никакого улучшения не будет».

Говорят же: «без надежды бывает только шайтан»; исчерпавшие все средства руководители района ухватились за эту идею и пригласили в колхоз экономиста аж из Таджикистана. Официальные документы гласили, что он поставил на ноги немало угасающих колхозов, некоторые были возрождены им на стадии полного распада. Обнадеженные аульные люди встретили приглашенного из далекого далека земель экономиста, как спасителя, посланного богом: ради того, чтобы преподнести ему угощение зарезали серую кобылу. Большой светлый особняк, выделенный для него, подвергли очистительной магии с помощью белой курицы, а шесть джигитов, выстроившись за домом, чтобы прогнать всех злых духов, сделали холостой залп в небо.

Таджикский джигит с энтузиазмом взялся за дело. Посчитав до копейки,  какие затраты потребуются на производство, какая ожидается прибыль, он разработал конкретную программу вывода колхоза в разряд миллионеров всего за тринадцать лет. «Вот человек, которого можно назвать деловым, до копейки посчитал, удалец! Теперь у нас дела пойдут как по маслу!» – приговаривали  обнадеженные люди после первой встречи с ним.

Однако, как говорится, да не тут-то было! Отнюдь не зря существует поговорка: «Раб божий предполагает, а  Бог располагает».  Дела в колхозе пошли еще хуже, чем были за два года хозяйство задолжало государству пять миллионов рублей. Как будто этого было мало: на третий год не взошла пшеница на богарных полях, в долине был погублен заморозками весь хлопок, а в мартовскую распутицу во время окота на джайляу[1]  погиб от холодов весь приплод.

Таджик-экономист тронулся умом. Завидев любого встречного, он  принимался дико хохотать. Поскольку врачебная комиссия дала свое заключение, мол, «невменяемый», дело до суда не дошло. И джигит, который прослыл у себя в республике, как ведущий экономист, был увезен домой толпой родственников, прослыв сумасшедшим.  Один из этих сородичей, весьма злой на язык, сказал, как отрезал: «Ваш бестолковый колхоз сведет с ума не одного, а тысячу человек».

С тех пор  руководители и экономисты стороной обходили этот колхоз. А потом прошел слух, что колхоз «Коянды» проклят Богом. При этом никто не мог  объяснить, почему Бог проклял колхоз и когда это случилось. Этот слух постепенно набрал силу, из религиозного суеверия он превратился в общественное мнение, повлияв на умонастроение и коммунистов, социалистов, демократов, на представителей многих партий патриотов, в конце концов, и на атеистов.

Это привело к тому, что многие стали обходить стороной аул. Зажиточные люди  забрали своих  родственников из колхоза, а те, кто не смог переехать, остались в ауле, в сердцах махнув рукой, дескать, «что написано на роду, того не избежать». Теперь у областного и районного начальства, не знающего, что делать,  по-настоящему разболелась голова. Распустить колхоз? Но  куда девать людей? Попробовали без лишнего шума разделить  коллектив по другим колхозам и совхозам, однако, их предводители и слышать не хотели о людях из проклятого колхоза, где экономисты сходят с ума, а  председателей сажают в тюрьму.

Аульчане были в отчаянии. Они  не знали, что им еще делать. Тогда собрался совет старейшин и начальников, зарезали скот и провели очистительный обряд тасаттык[2]. Пригласили ясновидящих со всей округи, держали с ними совет, местный шаман провел свое камлание. Но и они ничего толком сказать не смогли. Когда до стариков дошел слух, что в областном центре живет некий ясновидящий, который может предсказать будущее не только маленького колхоза, но целого района на десять лет вперед,  немедленно отправили туда Азнабая, помаленьку занимающегося  знахарством. Когда он вернулся, навстречу вышел  весь аул.

– Есть хорошие вести? Что сказал ясновидящий? – как говорится, правление колхоза, сразу взяло быка за рога.

– В вашем краю будет один потоп и три женщины разродятся близнецами, – сообщил Азнабай. – Прилетят инопланетяне, будьте осторожны, могут забрать одного человека.

Люди стали пожимать плечами, переглядываться.

– Что, что? – Председатель сердито напустился на него. – Что говорит этот человек? Оу, мы же  отправляли тебя в областной центр не для того, чтобы узнать, сколько женщин  родят близнецов? Какой нам толк от этой вести? Когда поднимется наша экономика? Когда? Лучше бы ясно спросил об этом!

– Спросил.

– И что он сказал?

– Он ответил: «Я же не экономист. Если хотите узнать про это, за границей живет один ясновидящий, езжайте к нему».

– Где он живет?

– Не знаю. Вот на этой бумажке написан адрес. – Азнабай протянул председателю клочок бумажки. Тот внимательно воззрился в него. «Австрия. Вена. Вагнерштрассе, 42. Эрхард Мария Глоба». Председатель поднял голову:

– Кто он, мужчина или женщина?

– Не знаю, когда поедем, там разберемся.

– Что, ты хочешь съездить туда?

– Если найдется валюта, почему бы не поехать?

– Валюта? Где нам ее найти? В колхозной кассе не осталось даже  одного рубля советскими деньгами.

– Надо  бросить клич, собрать с людей.

– С людей? Они тоже сидят без гроша, – пробормотал председатель, словно в раздумье. В разговор вмешался экономист, который стоял рядом.

– Народ соберет. Найдем валюту, – убежденно сказал он. – Ведь это общее дела – узнать, что будет завтра с нами.

Вечером  прошло  заседание актива колхоза, на котором обсуждался один вопрос: посылать или нет Азнабая в Австрию. Было высказано такое мнение: «Азнабай здесь нам не нужен, он же свободен. Пусть едет в Австрию». Актив поддержал это мнение, было решено командировать Азнабая в Австрию. Было поручено экономисту Озденбеку собрать с народа деньги, купить валюту и узнать порядок выезда за границу.

Через месяц люди с шумом, помпой проводили Азнабая за рубеж в Австрию.

Азнабай был за границей полтора месяца. Решив, что его уже нет в живых, начали готовиться к поискам. А он внезапно нагрянул на новеньком «Мерседесе». Это был не вчерашний Азнабай, тощий, словно ремень, он поздоровел, лицо лоснилось, усы поблескивали, словно смазанные жиром. С ног до головы был одет в шикарную заграничную одежду.

Он собрал у себя аульчан и два дня и две ночи держал речь. В первое время, глядя на его одежду и изменившийся вид, аульчане сильно робели, не решаясь говорить с ним, однако, понемногу обвыклись и потом с радостью открыли для себя, что в обновке живет их прежний Азнабай.

– И что сказал этот Глоба?  – не утерпел председатель.

– О нем позже, – сказал Азнабай, поразив людей. – Не хотите ли сначала узнать, почему я так задержался?

– Да, скажи и об этом, – подались вперед старики.

– Ойбай, где только казахи, оказывается, не бродят! Приехав в ту страну, стал я искать это место, ищу, ищу. Там люди не знают по-казахски, я не понимаю по-ихнему. Ох, и намучился. «Неужели в таком большом народе не найдется хотя бы одного человека, знающего казахский язык?» – подумал я, и начал останавливать каждого  черноволосого человека со смуглым лицом.

– Эй, знаешь по-казахски? – спрашиваю  прохожего. Тот качает головой и смеется. – И однажды… Если Аллах хочет помочь человеку, конечно, он найдет способ… Как-то, потеряв надежду, возвращаюсь я к себе в гостиницу. Вижу, один симпатичный  джигит, возрастом примерно как наш Шыдан, обметает машину ветошью. Мимикой и жестом я показал ему ту бумажку. Он посмотрел на меня и покачал головой, дескать, не знаю. «Боже мой», что мне теперь сказать людям в ауле», – грустно вздохнул я. В это время этот джигит радостно обнял меня. «Брат!» – твердит он, а на глазах слезы. Оказалось, что он казах. Пригласил меня домой, познакомил с родителями. Почти до утра рассказывал я им про житье-бытие нашего народа. Они  всей семьей жадно внимали мне. Оказывается, в этом городе проживает около тридцати казахских семей. И вот принялись они приглашать в гости меня, одна семья за другой. Один месяц ушел на это. Показали город, сводили в лес на охоту.  Есть же одно животное,  передние ноги короткие внизу живота что-то вроде сумки. Как его называют?

– Сумчатый волк.

– Да,  знаменитый сумчатый волк. Так вот, подстрелили одного или двух.

– Сумчатый волк? – переспросил экономист. – В той стране вроде бы сумчатый волк не водится.

– Почему не водятся? Или мне привиделся шайтан?

– И что, встретились вы с ясновидящим или нет, поясните про это? – сказал председатель.

– Нет. Мне сказали: «Такой человек здесь не живет. Он далеко, не тратьте зря время», – и не отпустили меня.

– Эй, куда вы на самом деле съездили? – спросил Шыдан, взглянув с недоверием на Азнабая.

– Как, куда, по адресу, указанному на бумажке.

– По-моему, вы не Австрию, а в Австралию слетали. Сумчатые волки водятся там.

– Что ты говоришь, неужели бог так попутал меня?

– Попутал, не попутал, но это так.  За рубежом границы открыты. Вы вместо самолета в Австрию, сели в самолет на Австралию.

– Не может быть…– замялся растерянный Азнабай.

– Ну и бестолковый! – в сердцах махнул рукой старик Маулен. – Это мы дураки, что отправили его за границу. Оказывается, он поехал совсем не туда, куда надо было.

– Ойпырмай, неужели на улице нельзя было спросить, это Австрия или Австралия? – рассердился старик Рамаш-насыбайшы[3].

– Подождите, послушайте дальше, – возвысил голос Азнабай. – Тот джигит взял у меня адрес и пропал на два дня. Он мне сказал: «Сидите дома, я сам все сделаю». И тогда я объяснил ему, о чем надо расспросить при встрече. Ему было нелегко встретиться с ясновидящим. Во дворе у него всегда толпа народу. Большинство посетителей из бывших советских стран. Все хотят узнать, какое будущее их ждет. Он выслушал нашего джигита и написал кое-что на бумажке. Мне потом перевели это.

– Давно надо было сказать об этом, – с этими словами председатель вырвал у него из руки бумажку. На ней было написано всего два слова: «Работать надо».

Народ, окружавший Азнабая, так и застыл с разинутыми ртами. Через некоторое время председатель встал с места.

– Таков его совет, который ты доставил нам из-за тридевяти земель?–  казалось, глава колхоза  вот-вот взорвется от злости. – И у вас головы нет, и у нас, пославших вас, и у этого Глобы тоже!

Он выпалил это и ушел, со всей силы хлопнув дверью.

И тогда, не получив дельного совета даже из-за рубежа, областное и районное начальство крепко задумалось над тем, как избавиться от колхоза, который стал обузой. Ломая голову над этой проблемой, в конце концов, оно пришло к единому решению. Было объявлено, что колхозу «Коянды» в рамках хозяйства впервые дается право самостоятельной «свободной экономической зоны».

Так колхоз, получив особый статус, должен был выживать, полагаясь на свои силы. И народ аула, привыкший все делать по указке свыше, пятьдесят лет живший по распоряжениям предводителей, не способный ни есть, ни даже произносить  бата[4] без оглядки на Верх, застыл в полной растерянности, словно путник на развилке трех дорог. Никто не знал, как  воспринимать и тем более – как осуществлять решение начальства. Районное руководство, словно обрадованное, дескать, наконец-то избавились от этих чертей, перестало показываться в этих краях,  словно сгинуло, кануло в безвестности. Другое начальство, большое и малое, отвечающее за хозяйство района, чтобы не проезжать через аул, построило себе обходную дорогу.

Ну не умирать же аульным людям, дескать, нас отрезали от мира и бросили,  дней через десять они опомнились и принялись за дела. Сначала на вершине холма собрались старики. «Разбредемся кто, куда или начнем действовать? Если начнем, то с чего?» Спросил  самый старший у других  стариков, сидевших с унылым похоронным видом и похожих на неких отшельников. Все молчали.

– Если распустим колхоз, куда потом нам идти? –  грустно  сказал скотник, старик с лицом, густо изрытым темными морщинами. – Кто встретит  нас, людей «проклятого аула» с распростертыми объятиями?  На дворе, слава богу, мир, народ жив и здоров, с чего нам откочевать, бросив могилы отцов и дедов? Если бы был толк от этого, разве не стало бы ясно  до этой поры?  Ждет ли тебя  кто с хлебом и солью, да с нарезанным казы  там, куда  переедешь?

– И в самом деле, – усмехнулся старик-насыбайшы, ковырявший землю прутиком, он так и не поднял голову. – Сейчас нет никого, кто  благоденствовал бы, каждый мечтает переехать, да не знает, куда. Люди сейчас стали  злыми – увидят постороннего, ершатся, словно еж. Что бы ни случилось, останемся здесь.

– О, милостивый бог, – вдруг разозлившись, запыхтел объездчик, прозванный сварливым стариком. – В свое время столько людей расстреляли, мол, пошел против колхоза. Столько людей погнали на каторгу, а теперь сами распускают колхоз. Сталин нужен этому народу! Сталин! Эх, если бы он вдруг ожил, светик! Если бы нагрянул прямо на собрание. Многие из тех, кто считает себя  краснобаем-оратором, ей богу, моментально пустили бы под себя. А остальные разбежались бы кто куда!

Он расхохотался было, но поскольку остальные не поддержали его, оборвал смех и от растерянности принялся ковырять землю.

Совет старейшин, начавшийся на вершине холма, плавно перерос в общее собрание, на повестке дня стоял один вопрос: «Сохранить колхоз или распустить его?» Собрание приняло постановление: «Сохранить!». Голоса распределились так: сохранить – 171, распустить – 4, воздержавшиеся – 9.

Начались прения. Большинство, голосовавшее за сохранение колхоза, едва не съело живьем тех четверых, которые голосовали за роспуск.  Крепко досталось и тем, кто воздержался. Ораторы, выходившие к трибуне, затрагивая разные вопросы,  все же подвергали беспощадному бичеванию тех, кто был против и кто воздержался. Поскольку парламентская культура не дошла до этого аула, многие, не вынеся шума и крика, не найдя подходящих слов, принялись материть на чем свет стоит тех, кто был против и воздержавшихся. При этом 75-80 процентов матерщины адресовалось, конечно, тем, кто голосовал против. Клуб, где проходило собрание, гудел, словно пчелиный рой. Стало невозможно вести собрание дальше. Отовсюду градом сыпались слова: «подлец», «вредитель», «враг», «мразь»!

Вскочил некто, худой, словно черенок кетменя, и заорал истошным голосом: «Шпионы!» Так как стоял бедлам, народ толком не расслышал,  из какой страны  засланы шпионы. Те, кто был против и те, кто  воздержался, конечно, не отмалчивались.  Поначалу они хотели занять трибуну, но едва начали что-то бормотать в свое оправдание, как  возбужденный народ, не дав им говорить, согнал их  оттуда. «Как они смеют говорить?», «О, нечисть!», «Чтоб засыпало им рот песком!»

Один из тех, кто был против колхоза, посмелее других, нагло пренебрегая народом,  пытался продолжить речь, но из разных мест зала со свистом и гулом полетели на него огрызки дыни, початки кукурузы, недоеденные помидоры, корки созревшей тыквы. Оратор был не только смелым, но и проворным, ловко уклоняясь от летевших на него овощных снарядов, он успевал кое-что сказать. Все же  довелось ему услышать с первых рядов  знакомый убойный мат. Каким бы ни был он терпеливым человеком, все же бывает предел всему! Увидев среди  сквернословящих людей стариков и старух, дружно вторящих им, он замолчал. Затем, выждав минутку, плюнув, видимо, на парламентскую культуру, выдал вот такое: «И вашу мать тоже!..» Он прошелся по всему коллективу, не пожалев ни стариков, ни молодежь, ни мужчин, ни женщин. Если кто-то пропустил мимо ушей, он придвинул к себе микрофон, чтобы его хорошо расслышали, отчетливо произнес каждую букву. С этими словами он покинул трибуну. Зал, шумящий, словно птичий базар, моментально притих. Стоявшие тесно, зернышку негде было упасть, ошеломленные люди сами не заметили, как, расступившись, пропустили мимо себя человека, идущего к двери с красным, как каленый кирпич, лицом. Когда он вышел, парламент опомнился.

– Кажется, этот прохвост обматерил меня, – повернувшись к старику-насыбайшы, сказал сварливый старик. До него только теперь дошел смысл случившегося.

– А что?  Святой, что ли, ты? Не только по тебе, и по мне прошлись.

– А кто ты  такой-сякой?  Хромой Тамерлан или святой шейх?

– Они оба.

– Боже упаси, не зря говорят, что, «Никудышняя кукушка садится на купол святыни». Смотрите-ка на его аппетит! Не лучше ли тебе помалкивать, растирая хорошенько свой насыбай[5]! Слово «насыбай» сварливый старик произнес нарочно, со значением, и стоило ему это сделать, как сосед вспыхнул, как порох.

– Черный ворон? Что ты имеешь в виду под одним местом? То самое? – он, словно желая уточнить, показал пальцем на промежность сварливого старика.

– Точно попал! – кивнул тот головой.

– О, пустобрех! А говоришь, что достиг возраста пророка! Ты не стоишь и мизинца пророка! Такие злоязычные смутьяны, как ты, портят народ, развращают молодежь, знаешь ли об этом? Твой язык полон непристойных слов, и с таким грузом еще надеешься попасть в рай.

– А сам, не  мечтаешь попасть в рай?

– Слава богу, в отличие от тебя у меня есть шанс. Как ты, не болтаю, что в голову придет. Читаю пять намазов в день.

– Думаешь, только намазом откупиться от всех грехов? Пять твоих намазов, быть может, хватит только для того, чтобы очиститься от скверны продаваемого насыбая, а куда ты спрячешь остальные грехи, которых хватит на вьюки сорока верблюдов?   Думаешь, – читаю намаз, и этим достиг всего?  А эти намазы читаешь, не совершая омовения. Или ты думаешь, что Аллах настолько наивен, чтобы принимать это? До шестидесяти лет пил водку, курил табак, имел четырех женщин…А теперь перешел к насыбаю?

– Тот, кто обвиняет в грехах людей, сам заядлый грешник. Я хоть неважный человек, тем не менее, читаю намаз, а ты даже не знаешь, где находится Мекка. Откуда ты знаешь, совершаю я омовение или нет, ведь ты не кумган[6] в моих руках.

Пока они вот так ссорились, обвиняя друг друга, народ в клубе пришел в себя и осознал, что нельзя оставлять без ответа ни одно из тех злых ругательств. Публика разъярилась пуще прежнего. Сразу увеличилось число тех, кто  хотел дать уничтожающий ответ на разнузданные слова наглеца. Люди  столпились возле трибуны. Видя, что не дождутся своей очереди, они стали говорить, перебивая  оратора у трибуны, другие, пробиваясь к ней, третьи принялись кричать прямо с места в зале. Никто ничего не понимал. Среди шума и гама послышались злые крики: «Где же те трое, где остальные?!» И тогда люди, пылающие гневом, принялись искать троих, которые оставались, когда ушел четвертый. Оказалось, что они, смекнув, что не смогут дать отпор такой подавляющей силе, вовремя скрылись вслед за лидером.

Парламент слишком поздно спохватился об этом.

Собрание проводил Шыдан,  управляющий прежним четвертым отделением колхоза. Он до сих пор не знал, начальник он сейчас или нет, и спросить об этом было не у кого. Все прежние бастыки[7] сплошь были приезжие, как только прошел слух, что колхоз будет распущен, каждый из них, как говорится,  ноги в руки и поминай как звали. Кроме Шыдана в ауле не было другого человека, кто умел бы руководить людьми. Поэтому его автоматически избирали в президиум  вести собрание. В президиуме сидели старики, мулла и учитель, доярки и скотники.

Как только началось собрание, Шыдан начал призывать людей к порядку, однако, из этого ничего не вышло. Напротив, с каждой минутой становилось все шумнее, в конце концов, все обернулось сплошной неразберихой. Надрывая голос в крике, словно заворачивая коров, бегущих к полю, изнемогающий  Шыдан  так обессилел, что, в конце концов,  охрип. К моменту, когда в  бурлящем зале раздался клич, что надо отомстить оппозиции, он понял, что упустил бразды правления из своих рук. В итоге,  словно говоря всем своим видом, если не можешь быть деньгами, будь, по крайней мере, рабом, ни слова не говоря людям, лезущим к трибуне, он сидел безучастный, тихий. Он уже не призывал людей к порядку, и не требовал от них не сквернословить. «Пособачатся и сами перестанут, – думал он. – Пусть хоть пять дней скандалят. Раздирают они не мой тымак, а свой, пусть хоть в клочья разорвут!»

И он как в воду  глядел. В полночь донельзя утомленный и проголодавшийся народ, уставший от пустого крика, утихомирился. Вопросы политической ответственности уже не так беспокоили людей, жажда взять верх в полемике уже не томила их, они стали больше думать о сне и пустом желудке. У кого-то уже плакали дети, старики начали подремывать. Старик-насыбайши уснул, и, вздрагивая спросонок, пару раз  сильно ударился о спинку переднего стула. Ударяясь, издавая стон, каждый раз  подозрительно поглядывал на сварливого старика, мол, не заметил ли тот. Сварливый старик оказался настоящим парламентером, его глаза горели, как фары «Жигули», ноздри раздувались, он был еще больше возбужден. Он присоединял свой крик к общему шуму, что-то бурчал, глядя на трибуну. Успокоившийся было народ, вдруг, опять  забурлил. Послышались крики: «Долой!», «Долой президиум!» Это они заметили, что почти половина членов президиума дремлет, дергая головой. Кто-то из задних рядов кинул в президиум недозрелую  дыню, с хороший кулак величиной, та не долетев до цели, попала в голову сварливого старика и разбилась вдребезги. Тот оглянулся, чтобы узнать, кто кинул, однако ничего, кроме лиц разгоряченного народа, не увидел. Сочтя, что нехорошо сидеть, не дав отпор  такой атаке, он посмотрел на десяток подозрительных джигитов, которые стояли у задних рядов, пробормотал «фулиган», «екстремис», и сел на место. Насыбайшы-старик, оказывается, проснулся. Он с невинным видом уплетал кусок от той самой дыни вместе с семечками, которая упала ему на колени. Когда сосед сердито посмотрел на него, он  растерянно протянул ему ломоть:

– Будешь есть!

– Ешь сам, мне перепало, а ты ешь.

– Когда закончится это собрание?

– Завтра.

– Эх, пропали мои намазы!..

– Можешь прочитать здесь, все равно не совершаешь омовения. Главное, чтобы настрой был правильный.

– Грешник ты, Желдибай, грешник.

Когда утомленный шумом и постоянными выкриками народ угомонился и окончательно затих, Шыдан встал с места, с ехидством подзадоривая людей, сказал:

– Ну, кто еще хочет говорить?

– Хватит, прекратить прения!

– Сколько можно говорить?

– Почему? – многозначительно спросил председатель президиума. – Говорите, высказывайте свои претензии. Тех четверых, кто был против вас, приговорите к сожжению,  утопите в воде, закопайте живыми в землю. Что из этого выбрать, сжечь, утопить в воде или живыми закопать в землю? Ну-ка, скажите!

Народ молчал. Похоже, шквал гнева прошел, и люди взялись за ум.

– Ладно, пусть будут живыми, – буркнул кто-то из толпы. По безмолвию людей можно было понять, что они не против этого.

– Видите ли, – сказал Шыдан умиротворенным голосом, видя, что его политика дать волю, чтобы люди утомились от своего бедлама, оказалась верной. – Если бы в прежнем запале  сожгли бы их, то сейчас бы вы утопали  в безутешных рыданиях. Поэтому говорят: «Сначала скачет гнев, а потом ковыляет  ум». Недавно вы были   буйной орущей толпой, а сейчас стали народом. Ладно, эта проблема решилась сама собой. А теперь перейдем к другому вопросу.

Следующим вопросом повестки было – выборы председателя правления колхоза. Участники собрания высказали пожелание, что такой серьезный вопрос должен рассматриваться не сейчас, когда народ устал, а завтра после тщательной подготовки. Предложение было принято единогласно, народ с шумом стал расходиться.

***

Регистрация кандидатов на должность руководителя колхоза проходила в обстановке полной политической сознательности. Аульчане, раньше не видевшие такой свободы, поднимались к трибуне один за другим и называли фамилии людей, которые им нравились. Племянники называли дядей, дяди называли племянников, кто-то предлагал родственника, а кто-то выдвигал собственную кандидатуру. По правилам демократии  все предложенные люди должны были пройти официальную регистрацию. В условиях, когда народ из кожи вон лез, чтобы зарегистрировать друзей и родственников, сварливый старик ткнул в бок старику-насыбайшы, сидевшему рядом.

– Эй, тамыр, – сказал он. – Предложи меня. Если я стану бастыком, тебе же будет хорошо.

Старик-насыбайшы долго смотрел на него недоуменно, словно не узнавая его.

– Сделай так, встань и назови мое имя. Иначе сейчас все закончится.

– О, милостивый бог, ты, в самом деле, говоришь это? Ты же доведешь колхоз до самороспуска.

– Об этом скажешь, если дело дойдет до этого. Я тебя поставлю на место Шыдана  оправляищ[8].

– Ойбай, станем посмешищем для людей.

– Не станем. В наше время, если даже бык отелится, это не покажется неприличным.

– Ты – бастык, я – оправляищ. Не можем даже произнести слово «оправляищ», –   В это время учитель, поддерживающий Шыдана, ясно произнес слово «плюрализм». – Ты слышал,  сорок лет будем твердить это слово, сказанное  этим человеком, но не сможем произнести его.

– Дело не в словах, сейчас дело нужно, дело! Ну-ка, вставай и говори. Мол, так и так, здесь родился и вырос, знает всех в колхозе до последней коровы, до выхода на пенсию был бригадиром.

– Сварливый старик,… когда прежний бригадир скончался, ты всего месяц был на его месте, но даже за это время ты едва не  свел под корень всех людей.

– Хватить молоть языком! Если не пройду в бастыки, чапан у меня не отберут.

Не выдержав давления  Желдибая, старик-насыбайшы встал с места.

– Ну, аксакал, что скажете? – спросил из президиума Шыдан.

– Я… я предлагаю Желдибая. Он знает всех в колхозе до последней коровы, здесь родился и вырос, в свое время был бригад…

– Кто? Кто? – переспросил Шыдан, подставив ухо.

Маулен аксакал, сидевший в президиуме, тоже переспросил:

– Сварливый старик, что ли?

– Да, да. Он самый. Сварливый старик. Однако, теперь он не сварливый, он изменился.

Народ дружно рассмеялся. С разных мест послышались насмешливые выкрики.

– Бедняга, как изменился! С каких пор  это он изменился? Только позавчера, весь багровый, с выпученными глазами, едва не проткнул вилами корову соседа.

Вскочил тощий джигит, который вчера кричал, что люди оппозиции – шпионы.

– За то, что  обратил в издевательство такую проблему, старик-насыбайшы должен  покинуть собрание. Долой! – потребовал он. Но насыбайшы тут же дал ему отпор. «Если не нравится кандидатура, во время тайного голосования вычеркнете из списка» –  призвал он людей к спокойствию. На удивление всех нашлись люди, поддерживающие Желдибая, его фамилия оказалась тридцать второй в списке кандидатов.

На этом регистрация кандидатов закончилась. Пока оргкомитет готовил бюллетени со списком кандидатов, люди вышли на перерыв подышать чистым воздухом. Народ разделился на группы по интересам, в каждой шел свой разговор: кого нужно поддержать, кого провалить, – отовсюду слышались бормотание, заговорщический шепот.

По утвержденному правилу выборы должны были пройти в три тура. В первом туре должны были пройти шесть человек, получивших большинство голосов. Во втором туре должны были остаться три человека. И в третьем туре должен быть выбран человек, получивший наибольшее количество голосов. Он и станет председателем колхоза, а на втором заседании он должен сформировать свой «кабинет». В первых турах в результате борьбы групп были отсеяны более или менее  способные  люди, в итоге в третий тур незаметно вышли три человека: шофер прежнего председателя Талип, молодой учитель Кудаш и пенсионер Желдибай, то есть сварливый старик.

Когда выяснилось, что в результате общего голосования один из этих троих непременно станет для всех бастыком, многие едва не упали в обморок. Но делать было нечего, собрание есть собрание, демократия есть демократия. Не станешь же отрубать себе руку, подчинишься правилам.  Народ, не ожидавший, что в результате свободного голосования, придет  к такому итогу, пребывал в полной растерянности.

– Если Желдибай станет бастыком, значит, мы докатились!

– В гробу я видел такую демократию! – послышались злые голоса из разных мест зала.

Шыдан,  записанный первым в списках, и который не прошел даже  первый тур, взял управление собранием в свои руки.

– Товарищи, прекратите шуметь! Никто вас не заставлял, вы сами отдавали голоса, теперь ждите до конца! –  загремел он гневным голосом.

Желдибай  ткнул локтем  старика-насыбайшы:

– Записывай всех, кто кричит, потом понадобится, – прошептал он.

– Да знаю я всех, как облупленных!..

Люди, недовольные результатами голосования, не желая участвовать в следующем туре, стали покидать зал. Маулен аксакал, который первым предложил сохранить колхоз,  взирал на все это глазами, полными слез. «Эти люди не смогут стать единым народом, – бормотал он. – В их груди нет тяги к разуму, в делах нет толка. Они, словно скот, который гонишь в степь, а он поворачивает к такыру[9]. Как с таким необузданным бессмысленным характером мы прожили столько лет? Ведь когда-то выглядели они  понятливым, сознательным народом. С такими замашками этот люд сам себя сорвет  с обрыва…»

Оставшиеся в зале люди стали требовать повторного проведения выборов. Донельзя тощий, так, что все ребра можно было пересчитать, джигит-диссидент вышел на сцену и принялся кричать:

– Если Желдибай станет бастыком, то наступит конец света. Не знаю, что вы будете делать, а я сам воздену руки к верху и пойду скитаться по белому свету.

– Мы тоже так поступим.

– Мы тоже!

Поднялись еще несколько человек, и вышли из зала. «Эх, народ, – затосковал Маулен аксакал. – Не признак ли это времени, когда вы начнете покидать отчие края и уйдете бродить,  куда глаза глядят?»

Народ все еще продолжал шуметь, требуя  повторных выборов, в это время прилетел аэроплан и сел на площадку, на которой складировали удобрения. Из него вышли семь или восемь человек и не спеша направились к клубу.

Таким образом, с этой минуты, когда приземлился аэроплан, началась совершенно новая жизнь колхоза «Коянды».

Областное начальство заключило договор с Южной Кореей, по которому колхоз на тридцать лет отдавался в аренду. Сорок процентов прибыли должен был получить колхоз, шестьдесят процентов – Южная Корея. По предварительным подсчетам сорок процентов равнялись прибыли, которую колхоз получал за пять лет  деятельности.

Если пятилетнюю прибыль колхозники без особого труда получат за один год, то на какой ляд им из кожи вон лезть? Когда первый руководитель области распустил собрание, Желдибай, тешивший надежду стать бастыком, через час или другой после выборов, в полном одиночестве еще долго сидел в зале. Он был вынужден  согласиться с таким исходом дела.

Возможно, ему сейчас смешно. Как бы то ни было, теперь им можно еще тридцать лет жить беззаботно, только обслуживая новых хозяинов. Столетняя мечта сама с неба спустилась к ним. Благодать!

1990

 

 

 

 

 

 

 

[1] Джайляу – весенние и летние отгонные пастбища для скота.

[2] Тасаттык – очистительный обряд, который проводится во время засухи, чтобы вызвать дождь.

[3] Насыбайшы – специалист по приготовлению нюхательного табака.

[4] Бата – ритуальное благословение.

[5] Насыбай – имеет и второе значение – пенис.

[6] Кумган – кувшин для омовения.

[7] Бастык – начальник.

[8] Оправляищ – местная транскрипция слова управляющий.

[9] Такыр – безводный солончак.