Обрезание перед свадьбой

По даче имени ребенку никто не превзойдет по «нахальству» казахов. Они как будто бы являются хозяевами всемирных имен‚ ибо усевшись на его вершине не ломают голову, мол, « это относится тому-то, а это кому-то» , какое имя окажется на усте то и прикрепляют ребенку. Имя это хорошее или нет, подходит ли оно к казахской почве или не подходит, если и подходит, то соответствует ли ребенку – до это им нет никакого дела. Даже не мучают себя думая: кто же этот человек имя которого почитают они, что он совершил, какой он национальности, имеет ли отношение к казахам. Имя – есть имя, был такой человек – был, будет – будет, а остальное их не касается. Пусть этот человек отдал всю свою жизнь борьбе против казахов, но хозяин дома не откажется от дачи имени его своему ребенку. Если вы сможете обойти полностью всех казахов, то я уверен полностью, что вы встретите все имена племен и народностей населющих весь мир. Для казахов свободное освоение всемирных имен нашло особое развитие в промежутках 30-х и 60-х годов ХХ века. Начиная от первого президента Америки –  и кончая базаркомом Окапом, проживающим в Караспане. Широко освещались имена среди казахов подобно кампанию освоения целинных и залежных земель. Мероприятия охвата всемирных имен подобно всем большим событиям в разных местах проводилось по разному, даже некоторым отдаленным точкам доходило поздно и завершалось с опозданием. Подобно живым покозателям политических событии того времени носились по улицам аулов ребятишки с именами Октябрь, Социал, Аврора, Потемкин, Рева, Люция, Коммуна, Стахан, Чапай, Роллан, Максим, Маркс, Энгельс, Тито, Рузвельт, Исаак (читай Ньютон), Ганди и.т.д…. Даже немало смуглолицых пацанов с именами целого государства и столиц. Таким образом, когда мы целою толпою выбегали погонять мячик за аулом, выбегали вместо с нами все великие люди и великие столицы всей планеты. Багдад, Мадрид, Тегеран, Кабул, Рим, Берлин, Рабат… Вся республика по возможности насытилась зарубежными именами, и, когда она, закончив покорения всемирных имен вела себя успокоено, то это «великое» мероприятие  только что дошло до колхоза «Жидели». Вообще, все новости до названого аула доходят всегда позже других. Даже советская власть, перебравшись через Сыр – Дарью, постаралась найти дальние аулы, находящиеся во власти аллаха, прошло два года. О том, что есть советская власть, весь аул услышал случайно. Перед пятикрылой темной юртой беспечно сидела чернявая, ссохшаяся старушка и чистила щерсть, неожиданно как из-под земли, появились два верховых. Появившись, неожиданно, сходу стали расспрашивать ее: как ее зовут, как имя ее отца, откуда она родом, от кого родилась, с кем проживает, об ее политических взглядах, также о детях. Закончив расспрашивать сказали ей: «теперь вы считаетесь советской гражданкой», и, сев на коней, поехали дальше. Старуха чернявая не поняла ничего. Она продолжала сидеть не думая ни о чем, продолжая очищать шерсть, начатую в период феодализма и в период социализма. Она даже не заметила, что за занятием очищения шерсти пронеслась мигом из одной целой эпохи в другую. Не подумала об этом и на следующий день, потому что не изменилось ничего, чтобы она могла подумать: все тот же аул, все те же люди, все та же юрта, все то же шерсть, то же существование, тот же смех и та же горечь. Лишь спустя через полтора месяца одна из бедняцких юрт была названа «Красной юртой», у входа в нее появилась непонятная надпись: «Исчез билар да здрастбедки» и возник «образованный», усатый казах, умеющий материться по русский. Только через три дня собрал он около десятка оборванных с виду людей и обьяснил им что написано на красном полотнище. Оказывается, это был призыв. Да еще какой призыв, аж от него волосы вставали дыбом. «Исчезнуть пусть баи, да здравствует бедняки!» Вот где оказалась зарыта собака! Они в неведении спокойно проводили жизнь под таким политическим призывом целых три дня!

Люди обьединевшись, приступили к делу.

В течении шести дней исчезли баи, остались одни бедняки.

На следующем месяце из призыва убрали первую половину – «исчез билар» и осталась вторая половина – «да здраст бедки».

Таким образом, в этом крае началась новая жизнь – жизнь бедняков.

Сегодняшним поколением той чернявой старушки является Абдешим, который проживает сейчас в этом ауле. У него одиннадцать детей, пять из них девушки, шесть сыновья. Когда родился шестой из сыновей, то есть, самый младший из них, то весь аул как один назвал его Бонапартом. Раз сегодняшнее поколение давнишнего усатого казаха, умеющего крыть матом по русский решило так наречь этого ребенка, то все решили, что это верно очень. Несколько казахов, одетых разношерстно, замялись в нерешительности, не понимая, кто такой Бонапарт. «Бонапарт – царь страны пранцузов. У них было сильное войско, он как раз их командир, — доказывал нарекатель свою мысль. – Разве плохо, если твой сын  станет достойным человеком как  Бонапарт?»

– Нет, конечно, не будет плохо, – пробурчал невнятно отец ребенка Абдашим. – Но, слишком имя зарубежное. Разве у нас, в советском государстве нет кого-нибудь вроде него!

– Есть, – продолжал потомство казаха, научившего этот аул первым материться по-руски. – Котовский есть, Шорс есть и Чапай есть. Но имена их уже использованы широко. Вот мы и взяли совершенно новое имя, которого невозможно встретить ни у кого. Вырастет ваш сын и будет благодарен нам всем.

– Но слишком зарубежное…

– А что из того! Не надо замыкаться в узких национальных понятиях, а мыслить шире. Они же тоже заимствуют наши имена.

–Какие?

– Обратите внимание на немцев и англичан, куда не повернешься –повсюду имя Конрад.

– Конрад?

– Да, Конрад! Это наш общий род!

– Конырат что ли?

– А как же? Конырат! Отдаленные от нас страны уважая нас, вместо фамилии используют название нашего рода, а мы, какой стыд, хотим лежать замкнутыми! Они тоже народности, тоже государство. А Бонапарт является батыром целой страны. Услышат – обрадуется его потомство, а если нет, то будет благодарен нам его аруах /дух/!

Сегодняшнее поколение усатого казаха логическими  доводами одержал верх над всеми и сына Абдашима нарекли Бонапартом.

Был справлен той, дав имя, сотворили молитву и имя было утверждено официально.

Когда распространилась весть о том, что собирается жениться шестой сын Абдашима, то джигиты небольшого аула взбудоражились на миг. Взбудоражились не от того, что не видели до этого человека, собравшегося жениться или же не от того, что обрадовались  как Бонапарт стал джигитом, просто радовались, ибо на тое их ожидала большая выпивка.

Остались позади посылка гонцов, сватовства, ритуал мазания лиц друг другу мукой и так далее и тому подобное и был назначен конкретный день проведения тоя. Никто не занят безделием, у всех есть работа, поэтому надо было о дне свадьбы объявить людям заранее.

Таким образом, было решено: Бонапарт привезет свою нареченную ровно через месяц.

И когда до тоя оставалось ровно месяц, вдруг к вечеру все всполошились разом в доме у Абдашима. Зашушукались женщины, прогнали ребятишек, собак же загнали по будкам.

Пять-шесть аульных старикашек, которые обычно собирались по чрезвычайным обстоятельствам и видные четыре-пять мужчин явились во внутреннии покой Абдашима и совещались долго.

– Беда! – проговорил вскоре Доржан, мужчина средних лет, выбрасывая щелчком с открытого окна папиросу, выкуренную наполовину. – Был несчастным с рождения, несчастье следует за ним до сих пор.

– Позор! – заметил старик халфе закрывая глаза.

– Теперь что скажем мы людям! – вскипел Доржан чуть не лопаясь. Доржан приходился им родственником по второму колену, то есть считался двоюродным братом Бонапарта. Если судить по возросту, то он младше Абдашима на пять лет, но отец его старше отца Абдашима, поэтому он держит себя выше их, дает советы, если нужно повышает голос и даже считает по праву гражданина обязанным заняться рукоприкладством коль кто-то из непослушны начинает перешагивать грани.

– Бо-о-же  праведный!.. – сказал аксакал Рат посмотрев в потолок как бы советуясь сам с собой.

Вокруг дастархана постеленного на полу, люди снова остались сидеть в молчании. Все находились во власти тяжких дум и никто из них не придал значения на то, что чай уже остыл в пиалках.

Покуда «чрезвычайная комиссия» разбиралась особым случаем произошедшим в доме Абдашима, весь аул: начиная от членов  правления колхоза и кончая педсоветом школы, всполошившись, ожидал вестей.

Итак, что же поставило на ноги аул и заставило всех обратиться в слух?

Дело в том…

Говоря короче, Бонапарт, который должен был привести через месяц невесту, оказывается, не прошел ритуала обрезания.

Это было неожиданностью. Оно подействовало как удар молнии средь бела дня.

– Эх! – вздохнул снова Доржан не выдержав горечи, сжигавшейся изнутри. – Эх! Всего-то шесть мальчиков и не уследить за ними!.. Эй, любой человек, не говоря уж о шести детях, знает ведь отлично о каждом поголовье, если вручат ему пасти шестисот овец. И что же, потеряли разум, значит, когда родили шестого ребенка?

– Н-да… заботы повседневные, существование… Забыли как-то. Не пойму, как и случилось это, – сказал нерешительно Абдашим.

–У всех дела житейские. У каждого, кто сидит здесь, заняты руки, – и Доржан  взмахом руки показал на всех. – А у этого аксакала девять сыновей и шестнадцать внуков. Делов у него больше чем у тебя. Но он не забыл ни одного своего ребенка и не опозорился как ты. Не так ли, аксакал?

– Упаси боже, – и старик сердито погладил бороду.

– А вот ты забыл… дети забыли, а где была баба твоя?

– И она тоже… Работа… детей-то много… на беду свою…

– Беда! Позор! Вы удостоверитесь в этом скоро! – крикнул Доржан имеющий моральное право поругать их, если нужно и побить. – Коль это весть достигнет слуха сватов завтра, то поймете каким бывает позор!

Сколько бы они не злились и не сердились, но все сдерживали внутри себя и как только Доржан приподнял крышку казана, то пар, еле сдерживаемый изнутри, ударил в небо и как бы поплыл в сторону далеких сватов, которые пока смотрели на них испытывающим оком. Сидящие за дастарханом и без того не знающие как быть, подумав о том, что непритязательный разговор достигнет все равно аула сватов, опешили и каждый из них готов был провалиться сквозь землю.

– Итак, какой у нас выход? – спросил Доржан оглядывая всех и уставился в упор на Абдашима как бы говоря «во всем виноват ты». – Говори!

– А что говорить… Опозорились. Бес попутал…

Снова установилась мертвая тишина. Она продлившись долго, стала сдавливать тяжким грузом и вдруг подал голос Масакбай.

– До сего дня не знали ничего и как  все раскрылось именно сегодня? – сказал он как бы обвиняя всех.

– Что? – спросил Абдашим занятый сам своими мыслями.

– Как что? Говорю о беде, которая случилась с твоим сыном! Ходить себе все это время и на тебе – как раз перед женитьбой. – Он отвернулся усмехнувшись. – Раз забыли, продалжали бы забывать. И теперь взбудоражили людей. Ходил бы так… не скривел бы ваш сын из-за этого. Вон, живет же целый воз русских за железной дорогой. Ни шума, ни беды, народили себе одних славных детишек. А девушки у них красавицы одни…

– Эй, Масакбай, что ты мелешь! – перебил его Доржан. – Разве просил тебя сказать кто красив, а кто урод?

–Что… не надо говорить, коль не просят?

– Итак, что скажем сватом? Давайте, подумаем об этом.

– Е, что им говорить? Ничего! Они… какое имеют отношение к нашим внутренним делам? Думаешь, станут проверять? – Он только что было глотнул остывший чай, но вспомнив о чем-то, прыснул невольно. Выплеснутый чай так и омыл лица Доржана, возлежавшего на боку и самого старшего аксакала Рата. Доржан, который собирался сказать что-то и Рат поглаживавший бороду, стараясь найти выход из создавшего тяжкого положения, вскинулись как мокрые кошки и мигом занялись собою. Рат аксакал вытащил из внутреннего кармана тонкого чапана платочек и начал вытирать лицо. Хозяин дома Абдашим посмотрев в сторону выхода, закричал будто произошел пожар.

– Воду! Несите скорее воду!

Смуглый мальчишка быстрый в движениях, словно ожидавший весь день этого приказа, влетел в дом с медным кувшином и с медным тазом. Быстрые действия его и блестящие глаза говорили о том, что он пришел не для того, чтобы полить воду, а для того, чтобы унести чью-то отрезанную голову. Масакбай, решив как-то сгладить свою вину, кивком подбородка, послал отчаянного мальчика в сторону Рат и Абдашима.

Те поочередно полоснули водой лица свои, обрызганные чаем.

– Греховная грязь! – проговорил аксакал Рат, вытирая лицо полотенцем. – От чая, которого брызнул на нас этот неверный, несет запахом греховного напитка…

– Во-о-н оно что! – воскликнул Доржан, сердито посмотрев на Масакбая. – Думал, чего это он возбудился ни с того, ни с этого, оказывается, была тому причина. Ты это откуда успел выпить чуть свет, а?

Масакбай продолжал сидеть молча как каменное изваяние.

– Эй, говори, где ты выпил с утра? Ведь во всем ауле не было же ни капельки водки?

Тот продолжал молчать.

– Вот партизан! – рассердился Доржан. – Говорю, где вы сумели отыскать водку?!

– Да, где ты выпил? – задал вопрос Абдашим  вмешиваясь. – Разве есть в продаже? – Он подбородком показал сторону магазина.

Масакбай еле заметно кивнул головой.

– Недавно только, — прошептал он.

У всех мужчин, кроме аксакала Рат появилось какое-то неизвестное беспокойство и они задвигались.

– Надо решать быстрее и не заниматься словоблудием, –сказал Доржан после недавней информации, торопя всех остальных. – Не время переливать из пустого порожнее, коль надо совершим обрезание, а если нет, то пусть ходит как прежде.

Таким образом, по решению аульной «чрезвычайной комиссии» Бонапарт должен был пройти обрезание. Надо не  затягивать, сегодня, если возможно, пригласив его с работы, закончить дело до обеда. Такая спешка происходила от того, что нынче неблагоприятны были погодные условия и стояла жара. Члены «чрезвычайной комиссии» вычислили конкретно, что тело подвергшееся обрезанию несмотря на такую жару может зажить самое больше за десять-двенадцать дней и что Бонапарт сумеет выехать на дорогу и потому сотворили молитву перед актом.

Аксакал Рат, наслаждаясь своим решением, остался один в доме пить чай, а мужчины средних лет погнав впереди Масакбая, спешно двинулись в сторону колхозного магазина.

Перед домом находились две трехколесных мотоцикла: один из них срочно поехал, чтобы привезти овцу из выпасов на закланье, другой – за Бонапартом.

Летняя юрта, где летом спали ребятишки, была освобождена и полностью представлена Бонапарту.

Не прошло каких-то и двух часов,  как операция «Бонапарт» началась. Внутри кошменной юрты аксакал Рат совершил обрезание Бонапарта,  а под навесом Масакбай и Доржан снимали шкуру с черного кочкара.

Бонапарт, как известно, не свободный человек, он тоже как и все, принимал активное участие в создании материально-технической базы коммунизма и работал в мастерской отделения помошником моториста. Не день, два дня кряду не было его на работе, поэтому заведующий мастерской Испанали и моторист Вьетнамбек на третий день заявились в дом Абдашима. Стоило им только оказаться во дворе, как Абдашим поймал их тут же, будто ожидая заранее и не слушая никаких объяснений, втолкнул в внутреннюю комнату.

На торе был расстелен дастархан. На дастархане две бутылки не початой «Пшеничной» и грузинский коньяк. При виде их официальная суровость пропала на лице посетителей.

– Пусть лежит себе, – проговорил во второй половине ночи Испанали, еле передвигая ноги, уже выходя из двора.

– Пусть лежит, пока не выздоровеет окончательно, – заметил Вьетнамбек, видя собственными  глазами, в каком состоянии находится Бонапарт. – С возрастом… штучка эта… Трудно… Но… Нишево! – и он взлохматил волосы Бонапарта, который лежал широко выпучив глаза. – У меня… брат жены… со.. совершил ритуал, после женитьбы… По сравнению с ним ты…  только собираешься жениться…

Назавтра явился врач Оскар /Аскар/. Он тоже ушел вместе с женой под утро.

– Пусть лежит, – сказал он тоже. – Могу выписать бюллетень на любое время, хоть два месяца может лежать!

– Если кто-то нагрянет с проверкой, скажите: только сегодня доставили из больницы, – посоветовала им жена врача.

После них заглянули парторг, агроном, главный инженер.

Затем зашел руководитель колхоза.

Абдашим и его жена совершенно устали потчевать гостей, сбережение их предназначенные к тою, начали таять.

Всех прибывших гостей говорилась одна общая просьба: не говорить о случившемся ни одной живой душе.

Все дали обещания.

Бонапарт пролежал неделю – не выправился, две недели – не выправился. Домашние Абдашима начали беспокоиться. Доржан ежедневно придя с работы заходит в юрту, где почивает Бонапарт.

– Как ты? – мягко спрашивает у него. Тот молчит. Лежит, выпучив глаза на двоюродного брата, напоминая сумасшедшего. Доржан заходит и на следующий день

– Как? – задал он опять вопрос.

Бонапарт пожал плечами.

– Эй, как ты там? – спросил Доржан через два дня. На третий день рассердился:

– Как ты там, собачье отродье? – накинулся Доржан злобно. – Почему не заживает оно у тебя?

– Не оно, а, он, – поправил Бонапарт брата.

– Грамотей еще! Ладно, как он у тебя?

– Откуда я знаю…

– Кто будет знать, как не ты! Я что ли?

– Так что вы от меня хотите? Не от безделья же лежу я тут.

– Ты, проклятый, лежишь специально сбегая от роботы. Самое большее должен был излечиться в течении десяти дней.

– Не верите?

– Конечно! Мягкая постель, еда наготове. Еге, а что это у тебя? – и Доржан вытащил из-под подушки бутылку горлышко, которой  выступало явственно.

– Кипяченная вода… – пробубнил Бонапарт.

Какая кипяченная вода? Зачем она тебе?

Бонапарт замялся, не зная что ответить. Доржан оказался настырным. Открыв пробку, понюхал содержимое. Словно не веря запаху, попробовал несколько капель язычком. И словно, желая удостовериться, что это настоящая водка, сделал глоток. Снова попил. Затем сделал несколько затяжных глотка.

– Это же водка, – накинулся он на Бонапарта. – Как изволишь понимать?

– Предложили джигиты, мол, выздоровеешь быстро…

Доржан посидел, задумавшись, затем сделал из бутылки два глотка. Доржан пил до этого с зоотехником до утра, организм его, пропитанный алкоголем, после четырех-пяти проб горячительного, взыграл заново.

–Эй, негоже тебе валяться подобным образом, – сказал он, нависая над Бонапартом. – Скажи мне, о чем ты думаешь? Пройдет месяц… тойыс, через четырнадцать дней тебе надо ехать за невестой. А твоя пустая голова не думает ни о чем.

– И что вы прикажете! Сами же…

– Проклятый, тунеядец! Эй, я вот сам, – он снова сделал глоток. – Встал за три дня, понял?

– Это в ваше время. Сейчас другая эпоха. Экология не та…

– Ну и безмозглый же ты, время может перемениться, но природа человека – нет! У тебя кожа паршивая! И смотри-ка, несмотря на это, хочет смахивать на своих нагаши.

– Говорят же: «происхождение джигита зависит от нагаши».

– Лежи себе, довольно пререкаться!

– Вы и говорить запрещаете мне?

– Не говори. Лучше выздоравливай поскорее. Боже мой, что скажем, если услышат сваты. Опозоришь ты перед народом всю нашу родословную!

– Так в чем моя вина?

– Не путевый твой отец и ты негодник! – Доржан впав в отчаяние, сделал два крупных глотка и словно решив: не дело снова ставить бутылку на землю, заговорил, продолжая держать ее в руке. – Вы все противные! Ходить столько времени и вспомнить, когда до женитьбы остается только месяц! Хватит, молчи! – Он не дал Бонапарту раскрыть и рта. – Завтра приду опять. Подхлестни себя. У тебя даже нет желания стремиться к поправке. – Доржан опрокинув остаток водки, спрятал пустую бутылку в нагрудной карман. – Про себя моли бога! Бонапарт! Какой ты там Бонапарт! – И засмеялся вдруг громко. – Если бы бедные французы услышали, в каком состоянии лежит их Бонапарт в колхозе «Жидели», то как бы они повели себя?! Не только услышали, но  посмотрели бы   явившись сюда!.. Ах-ха-ха! Так и надо ему, Бонапарту! – дойдя до выхода, повернулся назад:

– Не пей водку! Она и доконала тебя! – и качаясь, вышел вон. Состояние Бонапарта действительно ввергло в беспокойство родственников. Когда осталось десять дней до поездки за невесткой, знакомая нам «чрезвычайная комиссия» вновь собралась к обеду в доме Абдашима. По решению комиссии, Бонапарт был обследован муллой, вечером его очищали белой курицей, зарезали черного барашка и дали мясо ее отведать людям, повезли Бонапарта на ночевку к могиле святого, за внешной стороной юрты несколько раз палили из ружья. Но все не дало ни каких результатов. Родственники и близкие перебрали все и сидели не зная что делать и тут в дом заглянул Масакбай.

– По Московскому телевидению через час начинается сеанс Кашпировского. Он – настоящий святой. Ставит на ноги старца, прикованного в течении сорока лет к постели и у тех, у кого нет на голове волос вырастает целая шевелюра. Надо перенести телевизор в юрту, где лежит Бонапарт.

– Там нет розетки, — сказала младшая дочь Абдашима, полностью информированная о всех делах.

– Раз нет, то надо его поддерживая под локоть, привести в комнату, где находится телевизор.

Так и сделали…

Когда до начала сеанса оставалось десять  минут, Доржан и Масакбай привели Бонапарта и уложили его перед телевизором. Дети, старики и старухи, жаждавшие давно увидеть этот сеанс, были отправлены в соседский дом.

Сеанс начался. Не то подействовал Кашпировский, или же под влиянием известным им обстоятельств, ибо скоро Масакбай и Доржан начали подремывать. Обычно, человек, оказавшийся под властью волшебства сеанса не должен был просыпаться до получения специального приказа, но эти двое, вздрагивая, то и дело поглядывали то на Кашпировского, то на Бонапарта и перебрасывались словами.

– Как? – спросил Доржан, проснувшись на миг, посмотрев на внучатого младшего брата.

Бонапарт не ответил.

– Есть ли влияние? – подал  голос Масакбай, желая получить приятную весть.

Бонапарт не подал  ни   звука.

Кашпировский продолжил свое выступление. «Я не называю виды болезней. Волшебная сила, скрытая в моих словах, сама находит все виды болезней. В человеческом организме есть незнакомая нам энергия. Я верю в нее. Мы никогда точно не сможем понять, что это такое. После моих слов в вас пробудится эта таинственная сила. Проснется и станет сама бороться со всеми неполадками в организме. Во время сеанса вы не думайте ни о чем, забудьте о ваших болезнях. Все равно великая мощь сеанса отыщет сама вашу болезнь. Ваше право думать обо мне что хотите. Я не приму это близко к сердцу. Потому что я желаю вам только хорошее…!»

–Почему  ты  не спишь, эй? – воскликнул Доржан  с обидой на младшего брата, когда открыл глаза,  вздрогнув на миг.

– Ты весь запахнулся плотно, раскройся чуть, раскройся, – попросил

Масакбай, спуская до пояса Бонапарта тонкое одеяло. – Не стесняйся. Мы же здесь одни мужчины. Во, еще ниже…  Вот так… Чтобы  было видно Кашпировскому…

Он почти  оголил Бонапарта.

«Во время сеанса вы можете заниматься своими делами. Если в дом войдут соседи или же вскипит чайник на плите, заплачет ребенок, то можете встать и уйти от телевизора. Сила сеанса все равно отыщет вас. Теперь можете  пробуждаться. Даю команду. Считаю до десяти. Один. Два. Три. То, что вы находитесь во власти сна и охвачены непонятной энергией – хороший  признак… – четыре, пять… – Теперь можете просыпаться. – Шесть. Семь…!»

Когда завершился сеанс, Доржан и Масакбай вновь отвели Бонапарта в кошменную юрту.

–Теперь ты поправишься, — сказали они одновременно.

Доржан просунул было руку под подушку и отчаялся не найдя нужную ему вещь.

– И вправду нет или же спрятал ты? – задал  вопрос Доржан когда младший брат  улегся в постель.

– Вон там, где кереге, посмотри грелку…

– Маладес! – обрадовался  Масакбай, словно жена его родила сына.

– Алкаш, — проговорил Доржан, отвинчивая пробку грелки. – Коль  будешь продолжать так, то ты не выправишься никогда. Коль в кожу впиталась водка, то не помогут не только один, но и десять Кашпировских, понял?

Когда во дворе с шумом появились дети и старики, ушедшие к соседям, то Доржан и Масакбай спрятав грелку за пазуху, выскочили вон из юрты.

Сколько бы ни просила династия Абдашима у гостей не говорить никому о случившемся, но слухи распространяются быстро, ибо по ниточке весть о состоянии жениха постепенно дошла и до сватов. Вначале они не поверили этому. Но видя, что слухи растут с каждым днем, отец девушки на ночь глядя послал в аул Абдашима тайного гонца. Тот вернулся на следующий день. Люди наперли на него: «и что же?»

– Опозорились, все верно, — ответил  он с потерянным видом.

Женщины стали щипать себе лицо, мужчины вздыхали молча, а невестка уйдя во внутренние покои, разрыдалась навзрыд.

В ту же ночь и в этом доме проходило совещание «чрезвычайной комиссии».

Отец девушки, не выдержав подобного небывалого позора, вместе с самыми близкими родственниками в одну ночь переехал в новый совхоз, который организовывался за Сыр-Дарьей.

За это время и Бонапарт пошел на поправку и уже мог садиться на коня. Домашние Абдашима и близкие сильно обрадовались выздоровлению Бонапарта и в благодарность к богу, в пятницу, в день священного намаза справили той, зарезав черного барана. «Сперва надо признать бога, затем уж Кашпировского! –стоял на своем Масакбай. – Если  мы не пошлем на его имя телеграмму, то не слыть нам людьми».

На имя Кашпировского была направлена телеграмма.

Доржан и Масакбай, чтобы видели люди, что поправился Бонапарт, посадив его на гнедого иноходца совершили вечером круг вокруг аула.  По пути возвращения  завернули к колхозной конторе и положили цветы у памятника Дзержинскому. Когда они подошли к памятнику, то Маркен, который верховодил водовозом, смыв грязь с памятника, обозвав кого-то матом, собирал шланг.

– Кого ты материшь? – спросил  Доржан желая напугать его.

– Как кого, но только не тебя.

– Тогда кого же?

– Всех.

– Значит, в их числе и я.

– Будь в их числе, ты же не святее их?

– Если со всеми, то праздник это, тогда я пошел, – проговорил  Доржан, выказывая широту души в такой радостный день.

–Зачем надо было ставить памятник давнишнему начальнику милиции, — взорвался водонос, – он не  приезжал в наш аул и наш аул не знает его. Нет, ставят ему памятник. Пусть ставят, а вот каково мыть его. Притом он в шинели, попробуй смыть грязь со складок.

– А что из того, вымоешь водной струей и уйдешь.

– Ничего, только уйдет время. За это председатель колхоза не дает мне ни копейки. А у меня получается один лишний рейс. – Завершив свои слова русско-казахским матом, он сел в машину.

– Маркен, Бонапарт наш вылечился, – проговорил  Масакбай с любовью разглядывая джигита, восседавшего с невинным видом как девушка на коне – Он же не болеет СПИДом, чтоб не вылечился, конечно поправится.

– Как ты насчет сто грамма?

– Нет. Я должен сделать еще один рейс. Обязан  время затраченное на памятник оправдать сполна, и он посмотрел на памятник Дзержинского.

– Послезавтра едем за невесткой, если хочешь, едем с нами.

– Какая невестка?

– Разве не знаешь?

– Знаю, но не поедете.

– Почему? О чем ты?

–Так, не поедете. Сваты ваши переехали. Позавчера. Они всей династией подались на ту сторону Сыр-Дарьи говоря: «Нет у нас дочери, которую вручили сумасшедшему, которого за месяц до женитьбы подвергают обрезанию!»

Сказав это, Маркен хлопнул дверцей и поехал.

Масакбай и Доржан застыли на месте, словно сраженные молнией, молча глядя друг на друга.

В ту же ночь, чтобы узнать достоверность этой информации, Абдашим послал тайного гонца в аул сватов. Назавтра он вернулся обратно и сказал потерянно:

– Опозорились, все верно!

Между родственниками вспыхнула ссора. Все  охаивали Абдашима, обзывали ишаком, свиньей, безмозглым, не осталось ни одного животного с кем бы не сравнивали его. Помяв его как следует, перешли к его сыну. И его обзывали собакой, свиньей, что шкура у него не человеческая, а свиная. Говоря, что они не выдались в родственников, задели и сторону нагаши.

«Чрезвычайная комиссия» снова собралась ночью. По решению этой комиссии было сочтено, что стыд и позор сидеть на виду у всех: Абдашиму дали семь отар овец и он вместе с родственниками убрался в просторы Сузака, решив заняться арендным подрядом.

Во время откочевки они оставили юрту, где лежал Бонапарт, аульчанам, ибо во всем обвинили ее.

В это время очередной сеанс Кашпировского вновь был показан по телевизору. Во время сеанса он среди множества телеграмм прочел и телеграмму Бонапарта, витиеватного и непонятного по содержанию, и удивился этому. А текст телеграммы был следующего содержания:

«Высокоуважаемый Анатолий Михайлович! Вы самый великий человек на земле. Каждый дом в мире должен поставить вам памятник перед входом. Я, Бонапарт, из-за неподготовленности своих родителей за месяц до женитьбы был подвергнут обрезанию. По расчету должен был излечиться за полтора недели и заняться женитьбой. но обстоятельства оказались иными. Не то шкура у меня оказалась недоброкачественной или же бритва у аксакала Рат была не дезинфекцирована, ибо не выправился я в течении трех недели. Я уже готов быть опозоренным перед сватами и невесткой, но вы меня вызволили из беды. После одного вашего сеанса я уже мог спокойно скакать на коне. Пройдет два дня и я поеду за своей невесткой. Спасибо вам много-много раз. Если у вас будет свободное время, то приезжайте в наш аул.

Преклоняющийся перед вами – Бонапарт».

Во время сеанса и сам Кашпировкий, не понимая что к чему, замешкался на миг.

– Поразительно! – сказал он спустя через некоторое время. – Действительно, земной шар полон чудесными явлениями. Пусть сопутствует тебе, счастье, Бонапарт! Очень рад, что помог тебе в женитьбе.

Прошло десять дней и джигиты – любители насмешек, повесили вот такую дощечку на юрте, которую оставил Абдашим:

«В этой юрте 8 июля по 23 июля 1989 года подвергся обрезанию Бонапарт!»

Каждый, кто видел эту надпись, не проходил без смеха.

Кажется, интересно проводить жизнь, как проводят ее казахи.

1989