МЫ НЕ ЗНАЛИ ВОЙНЫ   

Вы не знали войны…

Таки­ми словами старики обыч­но начинают воспоминания о той далекой и трудной поре и при этом словно бы с завистью глядят на нас, живущих спокойной мирной жизнью и видящих по ночам беспечные детские сны. Это они, вчерашние парни, успевшие стать стариками, завоевали для нас право на детство и теперь не упускают случая как бы ненароком напомнить о нашем неоплатном долге.

А в начале войны детей словно вовсе не было. Вернее, где-то они, вероятно, были, но только не в нашем ауле. Ед­ва родившись, ребенок становился взрослым, и почти не слышно было детского плача или звенящего весельем дет­ского голоса. Казалось, еще в утробе матери ребенок сми­рялся с лишениями, с бедностью, а, родившись, безропотно голодал, голодным просыпался по утрам и, не утолив го­лода, в сумерках ложился спать…

Нет, в этом не было мужества. В этом была жестокая неизбежность. Само время рано формировало разум и ду­ши. На фронтах шла битва за победу, в тылах, в том числе и в нашем ауле, шла битва и за победу и за существование. Дети, еще не понимая, что такое война, уже несли на себе ее тяжелое время.

Чуть повзрослев, мы начинали черпать терпение, и му­жество, и надежды — в поэзии. Слыша голодное урчание в своих желудках, мы всеми помыслами погружались в вол­шебный мир бессмертных подвигов батыров. Обездолен­ные, не знающие светлого часа, мы жалели не себя — мы жалели Алпамыса, славного батыра, который в огне не горел и в воде не тонул. Изредка, видя в счастливом сне горячую лепешку, мы делились ею с угодившим в зиндан Кобланды. Раздетые, разутые, имеющие одну пару сапог на всю семью, мы, дети сороковых годов, плакали над судь­бою Козы, погибшего из-за любовь… И мы росли суровыми и добрыми. Мы росли сдержанными и строгими. Мы плакали украдкой, тихо.

«…Вы не знали войны».

Да. Мы ее не знали.

Зима в тот год наступила рано и была бесконечной. Она вцепилась в землю, как кот когтями вцепляется в кошму. А мы с таким нетерпением ожидали весны!

Было еще почти темно, когда меня разбудила мать:

— Вставай, Онгаржан, школа открылась…

Не знаю, обрадовало меня это известие или нет, но сердце дрогнуло от доброго, нежного голоса мамы. В по­следнее время она бывала с нами суховата, казалась посто­янно углубленной в свои мысли. А сегодня… Видно, то, что школу вновь открыли, вселило в нее угасшие надежды.

Нас было двое у мамы: я и сестра, Еркинай. Она была постарше меня, но не училась. С грехом пополам закончив семилетку, Еркинай не захотела ехать в Арысь, в десяти­летку. Да мама и не отпустила бы ее. «Для аула и семилет­ки достаточно,— сказала она,— а Арысь — нехороший го­род, там много шпанов. Зачем мне тебя терять?..»

Услышав про шпоны, моя сестра выпучила и без того огромные глаза и сказала: «Да я и сама не поеду!»

На том ее образование и закончилось.

Когда я встал, Еркинай уже, оказывается, нарубила в нижнем казан-арыке лед, наколола его, натолкала в два мешка и на ослике привезла домой. Она вообще стала хо­зяйственной, серьезной девушкой, а ведь совсем еще недавно, полтора года назад, когда отец был дома, Еркинай отличалась чрезмерной плаксивостью и в то же время не­уемным озорством. Многие говорили, что не девчонка рас­тет, а бесенок.

Куда же все это девалось? За такое короткое время Ер­кинай, такая взбалмошная и избалованная, стала неузна­ваемой: покладистая, сговорчивая, работящая… Движения ее вдруг обрели степенную плавность, а голос звучал те­перь не визгливо и требовательно, как прежде, а мягко и даже ласково. И все это очень украсило ее, очень шло ей — большеглазой, стройной, гибкой. Она двигалась неслышно, как кошка, в каждом жесте была грация, был свой ритм,— она словно танцевала, а не выполняла тяжелую, порою не­посильную работу. И такой она выросла, такой была и много лет спустя, когда стала женщиной, женой, матерью. Суровое время будто умышленно готовило ее к этому буду­щему — к высокому и нелегкому долгу женщины.

Вытаскивая из мешков большие голубоватые куски льда, Еркинай бросала их в огромный казан, из какого можно бы досыта накормить целую колхозную бригаду. Тонкая фигурка ее при этом без напряжения изгибалась, и, глядя на нее, я думал, что день ото дня она все больше по­ходит на нашу маму, а стало быть, вырастет красивой, за­метной женщиной.

— Слышал, школа открылась,— обернулась она ко мне не с улыбкой, а, как мне показалось, с насмешкой. Видимо, понимала, что за полтора месяца я успел отвыкнуть от школы и вовсе не горел желанием вновь садиться за пар­ту.— Поторапливайся же,— добавила Еркинай,— завтрак ждет.

Pages: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25