НА ОТШИБЕ

А усатый джигит в белой войлочной шляпе соскочил с коня и стал мочиться тут же, под ноги коню.

— Эй, малыш,— говорил он в это время, глядя на не­бо.— Возможно, сегодня будет дождь, а?

Молодой вплотную подошел к нему.

— Скотина ты,— выговорил он зло.— Ты бы хоть де­вушки постеснялся.

– Э-э,— отмахнулся усатый,— она и не такое видала.

— Да, наверно, будет дождь,— равнодушно сказала Кыжымкуль, тоже подняв лицо к небу.— Как бы вам не промокнуть, возвращайтесь в аул, а я дальше пойду сама. Только отец мой не все до конца обдумал. Если он хотел смыть с себя позор, он должен был приказать вам, чтобы я никому в степи не говорила, чья я дочь. Он забыл об этом, но я помню и никому не скажу, кто мой отец. Так и пере­дайте ему. Позор мой исчезнет вместе со мной.

Два джигита остались стоять, держась за уздечки коней, а девушка повернулась и пошла. Будто не они, а она привезла их в степь и бросила здесь на произвол судьбы.

— Несчастная, несчастная,— прошептал молодой.—  Чем так мучить, лучше бы они убили тебя.

— Какие «они»? — перебил второй.— Сейчас она в на­шей власти. Нечего жалеть. Давай… Кто нас видит, чего нам бояться, а? Может, ее завтра и в живых не будет. Все же девка. Давай-ка потешимся всласть. Вон она, недалеко ушла.

Молодой долго молча смотрел на своего спутника. По­том гневно и скорбно выговорил:

— Будь власть в моих руках, я бы первыми выгонял в степь таких, как ты. Без жалости, в первую очередь.

Он вскочил в седло, хлестнул коня плетью и помчался в сторону аула. Усатый нехотя последовал за ним. 

                                                        *       *      *

Нелегко приходилось Кымке, овдовевшей два года на­зад. Шутка ли, дочь и четверо сынишек, мал мала меньше, остались на руках: старшему четырнадцать лет, он хоть помочь по хозяйству может, а младший едва начал ходить. Когда муж скончался от какой-то неведомой опухоли в горле, сыну в чреве матери было всего шесть месяцев. В до­ме бедняка не забывают о всевышнем, а бедность почему-то не уходит из дома — об этом нередко с горечью размыш­ляла Кымка. За будничными заботами, повседневной суе­той не замечаешь, как бегут дни за днями, вот и оказа­лось, что за целую неделю вдова ни разу не испекла поминальных лепешек в честь духов — покровителей по­койного мужа.

Правда, не уберегли они хозяина, не спасли отца де­тишкам, но что поделаешь, видно, и у духов немало суеты и забот… Да, суета нескончаема, ее не остановить, не до­гнать, как не догнать летящую пулю, ну и припасы так скудны, что трудно уделить от них что-то даже для такого важного случая. Все же постоянно Кымка урывала от ребятишек и хлопковое масло, и урюк сушеный с изюмом. Жили все время без мяса, и все же к святому дню, когда уже нельзя было не помянуть покойного хозяина, кое-что Кымка накопила, а накануне прирезала ягненка единст­венной своей овцы.

Чтобы не болела душа и не осудили соседи, задумала Кымка пригласить на эту пятницу гостей — молитву про­честь и покойного помянуть.

Она встала пораньше, разбудила старших, дала каждо­му поручение — послала по воду, за хворостом, занять у людей посуду. Хоть покойный муж и не был зажиточным человеком — да где там зажиточным! — концы с концами не всегда сводили,— но все же мужчина в доме есть муж­чина; Кымка поняла это по-настоящему, когда свалились на нее все мужские тяжелые дела. Нужда и повседневные тяготы заставили рано повзрослеть не только старших де­тей, но и девочку, которой едва исполнилось шесть лет, голенастую, смуглую, с вечно взлохмаченными черными волосенками.

В это утро ее и будить не пришлось: вскочила первой вслед за матерью, накинула рваное платьишко, по привыч­ке босиком вышла в переднюю, притащила ведро с водой, чтобы нагреть на очаге чайник.

Тонкие, как рукоятка плети, ручки дрожали от напря­жения, когда она волокла ведро, поднимала его над чай­ником. Потом она раздует огонь, вскипятит чай и не мигая станет следить за кипящим казаном, в котором варится мясо. Но сперва нужно было раздуть огонь.

— Апа, угли совсем погасли,— закричала девочка из сеней.

— О аллах! Значит, ты ночью плохо закрыла.

— Нет, я хорошо закрыла.

— Пропади ты пропадом, когда же вы научитесь помо­гать! И я-то, дура, понадеялась на ребенка. Ладно, возьми совок, попроси у соседей огня. Вот я и чую, холод проби­рает до костей.

Из сеней послышался грохот совка — его вытащили из ведра.

Pages: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46