НА ОТШИБЕ

СТАРИК         

Ветер, получивший в этих краях название Арыстанды-Карабас, «черногривый лев»,   был способен дуть на­пролет месяцами, вот и теперь он упорствовал уже третий день. Случалось, этот ветер поднимался в марте и ослабевал лишь к апрелю. Едва наступал февраль и обнажалась чернота земли, как люди начинали копошиться без устали, погрязали в нескончаемых делах, и — замечал Киеван — наступал тот момент, когда они, в сытости забывавшие о создателе, уже поминутно взывали к нему, прося побыст­рее избавить их от напасти, мановением могучей длани остановить беспощадное движение ветра.

Живое, конечно, всегда противится, не желает подчи­няться капризам природы: едва протерев глаза, каждый человек навострял слух, но ветер по-прежнему сухо шур­шал в камышовых стенах домов. И, слыша, как он скребется и шуршит, царапая душу, люди вздыхали, произно­сили про себя: «О создатель!»— и вновь погружались в будничные заботы. Эти их суетные заботы Киеван наблю­дал как бы из бесконечной дали, даже когда сидел с ними рядом, пытаясь направить беседу в нужное ему русло, или просто некоторое время беседовал у порога, ни за что не соглашаясь войти.

Он ушел из дома еще вчера в полдень, а вернулся се­годня за полночь. Его старуха, будто за это время не под­нималась и не ложилась спать, сидела все в той же позе у десятилинейной лампы и, щурясь, латала дыры на пятках мягких ичигов. То ли ее убаюкивал ровный гул ветра, то ли ею овладела глубокая задумчивость, но она даже не шелохнулась, не заметила, как старик вошел в дверь.

— Ты почему не ложишься?

Негромкий надтреснутый голос мужа подействовал на старуху, очевидно привыкшую к одиночеству, с ошелом­ляющей силой. Казалось, острые пики вонзились в ее тело. Она скрючилась как от страшной боли и завопила что было мочи…

— Умолкни! Ну чего ты трясешься?

Старуха, не спуская с него вытаращенных глаз, на­щупала на земляном полу кусочек шкурки, выкрашенный охрой, который она выронила от неожиданности. В глазах ее испуг сменился изумлением. Да и было чему удивлять­ся! За одни сутки Киеван будто еще вытянулся, хотя и без того был высоким, под потолок. Смуглые скулы заостри­лись, напоминая пришедшие в негодность старые точила, ввалились глаза. Стеганый длинный чапан, доходивший до голенищ ичигов, видно, плохо защищал его от пронизы­вающего холода: лицо почернело, приобрело цвет сыро­мятной кожи, губы обветрились.

Едва-едва придя в себя под его суровым взглядом, ста­руха спросила:

— Ну как? Нашел?

Киеван одеревеневшими руками стянул со спины по­лотняный мешок, швырнул на одеяло, расстеленное на полу. В мешке что-то зашуршало.

— Ставь чай!

Властный тон, каким была произнесена эта фраза, шуршащий мешок мгновенно убедили старуху, что на сей раз Киеван пришел не с пустыми руками, и она высколь­знула вон, чтобы приготовить чай.

Киеван снял чапан и сапоги, прошелся по комнате и наконец уселся на одеяла, на самое почетное место, грузно и устало. Сразу кости заныли, голова закружилась. Впер­вые со вчерашнего дня он смог присесть — все время про­вел на ногах, от дома к дому, от дома к дому.

Да, он сильно устал за эти сутки, весь разбит. В своих поисках кокнара[1] он объездил не­сколько селений, где жили его близкие и дальние знако­мые. И, как нарочно, ни у кого! То ли все стали больно хитры, то ли остепенились, превратились в занятых деловых людей? Неужто в самом деле он один из всех не набрался ума, безоглядно мчится в погоне за неуловимым? Так это или нет, но к кому бы он ни обратился, куда бы ни поехал, памятуя, что когда-то «кайфовали вместе»,— только оказывалось, все его знакомые давно бросили это дело, даже самый вкус дурманных трав позабыли, даже терпкий сладковатый их запах. Ему и верилось и не верилось. Он заходил в дома, присаживался на минуту-другую, едва пригубливал пиалу хорошо заваренного чая, того самого чая, который хозяева вкушали с явным удовольствием, пе­рекидывался с хозяином несколькими словами — только о деле, только о том, ради чего проделал он этот путь… Ему недосуг было касаться других тем. Получив очередной от­каз, он некоторое время вглядывался пытливо и недовер­чиво в лицо хозяина, потом переворачивал вверх дном пиа­лу, поднимался, туже затягивал пояс. Ему говорили: «Ста­рина, что с тобой? Посиди, поговорим. Старость тебя одо­левает, что ли? Отнимает разум?   Садись, сейчас и мясо будет готово». Но дружеские сетования не  доходили до его сознания, он уже  не  слышал  произносимых слов. В мозгу лихорадочно складывался новый план — к кому направиться, кого еще просить. И он выходил в промоз­глую стужу, навстречу ветру, невнятно   бормотнув про­щальные приветствия. Ветер,

Pages: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46