МОЛЧУН

И снова ожесточалось сердце. Тебе нужен сын, мне ну­жен скот, уже холодно думал Доскей. Или, может, не жаль тебе сына, может, ты решил пожертвовать им? Вряд ли! А то давай, Комша, лежи-полеживай, а мальчишка пусть растет, как одинокий репейник в степи.

Возможно, время и стерло бы гнев Доскея, отступило бы раздражение перед простой человеческой жалостью, ко­торая всегда жила в нем, если бы ко всему этому не при­мешивалась давняя вражда с Шерали, из аула которого происходил Комша. Давно она вспыхнула, очень давно. Еще молодыми Доскей и Шерали не поделили между собой пастбищ. И потом было немало мелких стычек. А года три назад Шерали с несколькими барымтачами чуть ли не сре­ди бела дня угнал косяк коней, принадлежавший Доскею. Потому-то теперь, когда помыслы Доскея уже готовы были склониться на сторону маленького заложника, перед ним снова и снова вставал образ коварного Шерали — и все будто переворачивалось в душе старого бая. Значит, его, Доскея, можно оскорблять как угодно, а ему один удел — быть добреньким? Ну нет! Пусть мальчишка сын нищего. Но он из аула проклятого Шерали. Попробуй верни его отцу — Шерали обзовет тебя трусом, ославит на всю степь. Ведь у мерзавцев и мысли мерзкие, разве оценит Шерали человечность Доскея? Посмеется — и только.

…Страшное известие из аула Шерали пришло вместе с первым снегом. Видно, слишком торопился бедный Ком­ша выручить сына, не знал в работе ни сна, ни отдыха. И то ли в этой спешке не укрепил как следует стенки очередного колодца, то ли просто сделал оплетку наспех — рухнула земля и погребла копателя колодцев.

Весть эту принес в юрту старого Доскея один из пасту­хов. Днем он столкнулся где-то на пастбище со знакомцем из аула Шерали, и тот рассказал ему все, как было.

Ничем не выдал Доскей своих чувств, хотя сердце его окуталось болью. Долго сидел он, глядя прямо перед со­бой спокойными глазами, ни звука не проронил на слова пастуха. Окружающие могли бы подумать, что ему все безразлично, и только сам он знал, какая тоска зреет у него в душе, и надо напрячь все силы, чтобы сдержать ее внут­ри, не дать выплеснуться наружу.

Нет, не потеря стад, которые уже не пригонит ему Комша, волновала старого бая. Пропади они пропадом, эти стада! Какие бы оправдания ни подыскивал себе теперь Доскей, голос совести твердил ему: есть, есть в этой смерти и твоя доля вины, старик, и никуда ты от этого не де­нешься!

— Ни слова мальчику! — приказал он.

И это все, что, по его разумению, он мог пока сделать для маленького заложника.

Однако прошло несколько дней, и страшная тайна до­стигла ушей Тунгыша. И открыл ее мальчишке не кто иной, как старший сын Доскея — Укитай.

Ни тогда, ни после Доскей не расспрашивал, как все произошло. Он застал лишь конец страшного объяснения. Тунгыш лежал на земле, а сын, родной сын Доскея, стоял над ним, поигрывая камчой, и не говорил, нет — выплевы­вал грубые, гнусные слова:

— Сдох твой отец, сдох! И ты сдохнешь, ублюдок!

Что-то оборвалось в душе Доскея, на мгновение ему показалось, что его связали грубым арканом по рукам и ногам, забили рот кляпом — ни шелохнуться, ни вздохнуть. Мертвящая судорога сдавила сердце. «Господи, за что? — только и мог подумать он. Сын, родной сын убивает отца. За что?» Слезы душили старика, и, чтобы скрыть их от посторонних, он круто повернулся и, спеша, спотыкаясь, за­шагал в степь, подальше от аула, где между юрт, как крик раненого зверька, метался плач маленького заложника. И снова, как в первый день, сознание собственной вины хватило Доскея за горло, и снова, крепко сжимая в руке камчу и будто грозя ею, Доскей гнал его от себя: откуда я знал? Откуда? Я думал, на то Комша и мужчина, чтобы добыть скот и рассчитаться с долгом, да и родственники помогут! Разве кто-нибудь мог предположить, что так все случится? Лучше бы я отправил в тюрьму этого Комшу — несчастное, жалкое создание!

Сзади послышались скорые шаги — его догонял Укитай. Долго шел рядом молча, потом спросил:

— Что с тобой, отец?

— А ты не знаешь?.. Ты не знаешь, что со мной? – Несколько мгновений Укитай будто сдерживал в себе готовые уже сорваться с губ обидные для отца слова, только желваки катались на скулах да румянец то проступал, то скатывался с желтоватых щек.

— Не показывай своего бессилия, отец,— наконец ска­зал он.

— Бессилия? Перед кем — бессилия? Перед этим не­смышленышем?

Pages: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28