МОЛЧУН

Очутившись на дне колодца, Комша взялся за кайло, дав себе слово больше не отвечать им. Но тревожные мысли по-прежнему сверлили в сознании: почему они не уходят? Что еще собираются затеять? И надо же было именно те­перь исчезнуть моему помощнику!

Прошла минута, а может, чуть больше, когда сверху раздался звенящий от сдерживаемого смеха голос усатень­кого:

— Эй, а ну глянь сюда!

Комша невольно поднял голову. И в тот же миг в лицо ударила теплая вонючая струя.

— Ах, отца твоего…

Прихватив лом, Комша стрелой вылетел наверх.

Они хохотали, хватывались за животы, тыкали в него пальцами. Комша цапнул за ворот красавца с усиками, который еще возился с завязками на ширинке, дернул к себе.

— Будь ты сыном хоть самого хана, я тебя заставлю есть землю!

Краска схлынула с лица усатенького, но он еще продол­жал ухмыляться.

— Вы только смотрите на эту могильную мышь! Она угрожает…

И в тот самый миг, когда он собирался захохотать, Ком­ша резким толчком бросил его на землю, а еще через секун­ду сидел верхом и, как беркут жертву, клевал его корот­кими сильными ударами кулаков. Голова красавца мота­лась из стороны в сторону.

Двое других, видимо, не ожидали такого поворота событий, застыли в стороне — только смех оборвался. При­вел их в себя придушенный крик усатенького:

— Да помогите, помогите же! Что ж вы стоите, ша­калы!

И только тут они рванулись к Комше.

Даже троим не так-то просто было справиться с зама­теревшим в работе копателем колодцев. Клубок тел с воем и бранью катался по траве — сыпалась обратно в яму уже вынутая оттуда земля.

Через несколько минут нарядные бархатные бешметы байских отпрысков были вываляны в пыли, кое-где още­рились рваными швами. Но всех четверых обуяло бешен­ство, и никому теперь уже не было дела до дыр, до грязи, до синяков. Рвалась из распяленных от натуги ртов хрип­лая тупая матерщина, коротко чмокали удары, когда чей-то кулак попадал по голому телу.

— Лом, лом тащите! — крикнул один из пришельцев, подмятый Комшой.

Сердце копателя колодцев дрогнуло. Руки невольно выпустили жертву. Да они рехнулись! Рехнулись оконча­тельно! И забилась тревожная мысль: прикончат. Ни на что не посмотрят — прикончат! О всевышний!

Он вскочил на ноги. Красавец с усиками нагнулся над краем колодца и поднял лом. Лицо его дергалось и кривля­лось от пробегавших по нему судорог бешенства. Было мгновение долгое, как вечность, когда они смотрели в глаза друг другу. Озверелость и страх столкнулись в этих взгля­дах, как близнецы. В следующий миг усатый взмахнул ло­мом, а Комша — то ли просто хотел унырнуть от него — кинулся врагу навстречу.

И кто теперь объяснит, что произошло в ту роковую секунду! Не то усатенький оступился, а может, просто лом перетянул — не устоял на ногах, но, нелепо дернувшись, качнулся назад, взмахнул руками и с воплем ужаса рухнул в двадцатисаженный колодец.

Драка стихла мгновенно. Трое до беспамятства расте­рявшихся людей склонились над колодцем. Оттуда из глу­бины послышался слабый стон.

Никто из них не помнил, сколько времени длилось глухое оцепенение. Потом ноги у одного из джигитов под­ломились, он упал на колени возле самого края колодца и с леденящим сердце криком: «Бра-ат!» — трясущимися ру­ками закрыл лицо.

…Усатый переломил себе шейный позвонок. Он умер вечером. В тот день Комша узнал, что это был сын Доскея, одного из богатейших баев в округе. Через три дня должны были сыграть свадьбу усатого, и он гулял вовсю, прощаясь с холостой жизнью…

Еще совсем недавно, окрыленный последними удачами, легко и уверенно ступал по земле Комша. Светлые надеж­ды наполняли его сердце, а теперь они гасли, как гаснет лампа от дуновения ветра. Скорбными сумерками подер­нулось будущее. Целую неделю творил молитву Комша, молил аллаха о ниспослании справедливости. О той же справедливости молил он аксакалов и карасакалов[3], пыта­ясь отвести от себя страшное обвинение в убийстве байско­го сына.

Но все было тщетно. Его признали виновным. А свиде­тели — двое давешних джигитов — подтвердили: да, убил он. Наверное, Комша не помнил себя, когда, услышав при­говор, со стоном выкрикнул в небо:

— О аллах, несправедливый аллах, видно, тебе показа­лось, что для меня слишком хороша участь копателя колодцев? Видно, тебе примерещилось, что я наслаждаюсь такой жизнью? За что, за что ты караешь меня?..

— Горемыка ты, горемыка,— нарушил молчание ста­рик, сидевший на самом почетном месте,— разве ты сам не знал, какую беду влечешь на себя?.. Я много пожил на све­те, но не только не видел, но и слыхом не слыхивал, чтобы мусульманин так вот, ни за что ни про что убил мусуль­манина. Как ты решился на это?

Pages: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28