МОЛЧУН

Вчера они приснились ему. Их духи хотят жертвы, за­ключил он. Надо купить овцу, заказать молитву для них. И опять вспомнил, что сегодня не смог закончить вторую могилу, за которую и была обещана такая нужная овца. Ему стало совсем горько. Теплая капля скатилась по вис­ку и затекла в ухо. Он хотел вытереть ее, но побоялся, что от движения кошма откроется и внутрь проникнет холод. Нет, лучше не буду плакать, подумал он. Не следует пла­кать ни о живых, ни об усопших. Их душам от этого будет нехорошо… …Он был ребенком, но детства у него не было. Его отца Комшу даже при желании невозможно было назвать сча­стливым. Ни хозяйства, которое могло бы прокормить, ни друзей-покровителей. Отец работал на других, принося в дом крохи. Даже деньги на женитьбу удалось скопить лишь годам к сорока, да и то привел себе не бог весть кого — сироту, которую готовы были отдать и задаром.

Спустя два года у них родился первенец. Жизнью бед­няка Комши не интересовались — ему ведь и гостя встре­тить нечем, а потому, кроме двух древних и таких же ни­щих старух, никто не помог роженице, не навестил ее. Комша в эти дни был далеко. Он вообще редко бывал дома: не зная другого ремесла, ездил по аулам, что побога­че, и рыл колодцы, иногда очень глубокие — в сорок — пятьдесят саженей. Тем и кормился.

Прошла неделя, и мать уже стала привыкать к новому человечку в доме, когда Комша наконец появился в род­ном ауле. Вернулся за полночь. Переступил порог дома и сразу же уловил новый, незнакомый доселе запах. Не­сколько секунд, еще не веря догадке, он принюхивался, самозабвенно потягивая носом, потом улыбка потянула в стороны его губы, и он вдруг почувствовал, как мгновенно ослабели ноги, а в руках появилась тяжесть — ни ступить, ни шевельнуться.

И хотя вошел он тихо, жена даже сквозь сон услыхала его, быстро поднялась, пошевелила в очаге угли, и вспых­нувшее пламя красными сполохами озарило лачугу. Она смотрела на мужа, счастливая и одновременно насторожен­ная, будто боялась, что он не одобрит чего-то, потом опу­стила глаза и сказала, точно с укором:

— Где ты так долго? Думала, и не дождусь.

Лишь теперь наконец он пришел в себя.

— Рыть пришлось слишком глубоко.— И, кивнув в угол, где была люлька, сглотнул скопившуюся от волне­ния слюну и спросил: — Как назвала?

— Тебя жду…

Он кивнул, но уже не смотрел на нее — на цыпочках, будто боялся неосторожным движением потревожить мла­денца, подошел к люльке, слегка отвернул одеяло и, накло­нившись над сладко посапывающим ребенком, долго, с на­слаждением вдыхал его запах.

Огонь в очаге начал угасать, в комнате меркнул свет. Комша подошел к жене, бережно обнял ее за плечи потом, не отпуская ее от себя, наклонился, взял кочергу и пошуровал в очаге. Посветлело снова.

— Он наш первенец, а потому и назовем его Тунгышем. Ладно?

— Как ты скажешь…

— И обязательно — той. Ты уже пригласила соседей?

— Я тебя ждала. Ты же знаешь, что в доме — пусто. Если ты привез барана, его и зарежем. А так и звать не на что было.

— Завтра же позовем. Все, что я заработал за этот ме­сяц,— в честь моего Тунгыша!

…Теперь Комша был в ответе не за две, а за три жизни. И борьба за эти жизни стала тяжелей. Он косил людям се­но, копал колодцы, пас скот, а когда подпирала нужда, не стеснялся вить арканы — занятие, которое казахи считали недостойным мужчины,— собирал кизяк. Он не задавал себе вопроса, кто виноват в таком его житье. Мысли его были просты. Если не накормить жену, она поймет — не­чем, но как объяснить малышу? Он плачет, требуя молока, и будь Комша проклят, если не раздобудет ему это молоко, если не уймет слезы ребенка.

Так, в трудных заботах о куске хлеба, шло для Комши время. Осталось позади десять лет. Еще дважды беремене­ла жена, но, видно, аллаху не угодно было послать им боль­ше детей. Один пожил лишь месяца три, а второй и вовсе появился на свет мертвым.

Нет для казаха худшей доли, чем малодетная семья. Уже и соседи стали поглядывать на Комшу с подозрением: значит, чем-то прогневил бога, если бог лишает его потом­ства.

Людская молва сгибает ниже, чем самая тяжелая рабо­та. Заметно помрачнел и постарел Комша, горе ссутулило и жену. Одна была у них радость — Тунгыш. Да еще сло­ва смирения — как и положено правоверным мусульманам. «Вынесем все, что предписано свыше, не станем роптать,— говорили они друг другу.— Кто избежал того, что сужде­но? Будем просить у аллаха долгой жизни нашему Тунгышу — тем и утешимся…»

Pages: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28