МОЛЧУН

Греясь на солнышке и неспешно перебирая свои не­мудреные мысли, Молчун совсем забыл о недавней боли. Она вернулась, когда он перебрался на холм и почти до пояса вырыл могилу, которую заказал ему незнакомец. Боль опять пришла внезапно. Не только бедро — сердце стиснуло мертвой хваткой. Старик застонал и чуть не по­валился на дно ямы.

«За что мне сегодня такое наказание?» — с отчаянием думал он. Снова долго сидел на краю могилы, перемогая боль и усталость, опять горько думалось о старости, о не­мощи, хотелось под теплое одеяло. Потом ему пришло в голову, что, если так засиживаться, скоро он совсем не сможет встать, а потому, хоть и с трудом, поднялся, рас­прямил тело. Нога вроде бы отошла, и Молчун, как делал это обычно, слегка оперевшись на черенок лопаты, соско­чил в яму.

Он успел еще почувствовать под ногами твердое, когда возвратившаяся боль прошила его раскаленной молнией — ослепила мозг.

Сознание вернулось не скоро. Боль в бедре будто затаи­лась, выдавая себя лишь монотонной ломотой. Потеряв сознание, он, наверно, стукнулся лбом о лопату, и железо рассекло кожу. Крови вытекло много. Она смешалась с зем­лей и стала уже присыхать.

Тунгыш ощупал лоб, судорожно вздохнул — непонят­ная обида комом подкатила к горлу, потом, цепляясь за стенки ямы, поднялся, оперся о края и, уже боясь оттолк­нуться ногами, на одних руках вынес тело наверх. «Конец мне,— подумал он.— Конец». И теперь уже наверняка знал, что не только трех, и двух ям ему сегодня не одо­леть. «Зачем я только прыгнул? — корил он себя.— Мо­жет, не прыгнул бы — ничего и не случилось!» В оглушен­ном болью сознании опять — в который уже раз! — про­мелькнуло заманчивое видение — теплая постель, но он с ненавистью оттолкнул от себя расслабляющие мысли и почти приказал себе: крепись! Крепись! Хоть две моги­лы— но кончи. Всего лишь две! Неужели ты не спра­вишься до захода солнца? Но понял, что не может бороться с собой, приник к земле, подставляя больную ногу лучам бессильного зимнего солнца.

Слегка все-таки пригревало. Тело с наслаждением впи­тывало в себя это маленькое тепло. Молчун и сам не заме­тил, как задремал, а когда проснулся, был уже полдень. От холода он стучал зубами.

Солнце, видимо, давно уже исчезло, по небу тащились тяжелые грязные тучи, с запада тянуло леденящим ветром. Бок, на котором он лежал, зашелся от холода — даже вздохнуть, казалось, невозможно. «Конец мне»,— опять подумал он. И откуда-то из глубины сознания пришло по­корное: а что поделаешь? Может, ему почудилось, а может, и в самом деле суста­вы захрустели и заскрипели, когда он какими-то расчле­ненными на части движениями поднимал с земли свое тело. Глянул в могилу, где на дне остались инструменты, но не стал забирать их — сил не было. Поплотнее закутал­ся в чекмень и тихо поплелся к своей убогой хибарке в дальний конец городка.

В обычное время он добирался быстро – как говорят ка­захи, не успеет и молоко вскипеть. Но сегодня потратил часа полтора: слишком часто отдыхал в пути. То ли кто-то из баловства, то ли ветер тому виной, только из дыры, за­меняющей оконце, вывалилась закрывавшая его подушка, и в лачуге было холодно. Он заткнул дыру — стало темно, как в могиле. Вздуть бы огня, думалось ему. Но за огнем надо тащиться к соседям. И только от одной этой мысли его одолела такая слабость, что он невольно застонал. Не­лепо шаря впотьмах руками, он нащупал на топчане одея­ла, сложил их одно на другое и лег, плотно укрывшись кошмой. Эх, была бы горячая зола, устало тосковал он. Эта проклятая боль непременно оставила бы меня, если приложить золы к телу.

Обычно он насыпал золу в тряпицу и прикладывал к больному месту. Еще покойный отец так делал. И помога­ло. Утром всегда бывал здоров, будто хворь лишь помере­щилась накануне. Но сегодня Молчун не то чтобы знал, а как бы чувствовал, что ничего ему уже не поможет, силы оставляли тело, а вместе с ними уходила и жизнь.

Спустя какое-то время он вроде бы пригрелся. Странно устроен человек — сразу же появилась надежда: может быть — ничего, может, он еще поживет, вот пропотеет хо­рошенько и к утру выздоровеет. Самое великое лекарство — теплая постель и спокойный сон. Так говорил отец. Да, нужно покрепче заснуть — в этом спасенье.

Но сколько он ни старался, сон не шел. Сквозь звон и боль в голову лезли обрывки каких-то воспоминаний, возвращались мысли о незаконченной могиле, а то начи­нали мучить полубредовые видения: очаг посреди лачуж­ки, а в очаге — горящий саксаул. От него идут волны теп­ла. Потом померещилась чашка жирного бульона, от кото­рой валил пар и тянуло вкусным запахом мяса. Замелькали еще какие-то неясные тени, всплыли образы отца и матери, и он пожалел их: бедные, бедные, несчастные создания…

Pages: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28