МОЛЧУН

Всадник, видимо, был один. И не молод, Тунгыш слы­шал, как он медленно, со вздохами, слез с седла, шарка­ющей походкой подошел к окну, спросил глуховатым го­лосом, какой бывает у людей, достаточно поживших на земле:

— Эй, есть кто живой?

Тунгыш молчал. Господи, и самому помереть не да­дут — иди других хоронить!

Лень было не только вста­вать, лень откинуть войлок, чтобы узнать, кто там.

— Эй, откликнись,— повторил приезжий.

Тунгыш нехотя приоткрыл кошму и глянул в сторону окошка. Подушка и в самом деле вывалилась. Астапырал-ла! Он думал — ночь, а на дворе утро уже! Совсем ты ленивым стал, могильщик. Не позор ли для мусульмани­на просыпаться так поздно!

В проеме окна Молчун разглядел старика с широкой окладистой бородой и ввалившимися глазами.

— Сейчас, сейчас,— недовольно забормотал Тун­гыш.— Входите. Я поднимаюсь!

Вздохнул, сожалея, что придется-таки расставаться с теплом, вылез из-под кошмы и стал натягивать чекмень.

Хвала создателю, хоть боль уменьшилась, почти не слыхать ее совсем… И чего этот приезжий там возится, почему не входит?

Тунгыш успел натянуть сапоги и подняться, когда незнакомец, привязавший где-то наконец своего коня, пригнувшись, вошел сквозь низкую дверь лачуги. Он был высок, плечист и, несмотря на годы, строен. Остановился прямо перед Молчуном и долго внимательно всматривал­ся в его лицо. Тунгышу даже не по себе стало от этого взгляда — чего уставился, будто я ему должен!

— Вы будете Тунгыш, сын Комши? — спросил нако­нец приезжий.

— Кто умер у вас?

— Ты не узнал меня, Тунгыш? В самом деле — не узнал?

Молчун прищурил и без того заплывшие глаза и вгляделся в стоявшего перед ним человека. Потом отрицатель­но покачал головой.

— О господи, что же сделала с тобой жизнь, Тунгыш? — проговорил старик. — Неужели ничего не оста­лось в твоей памяти? Я же — Омекей.

— Омекей?

— Конечно, Омекей.

— Оме…кей. Погоди-погоди. Кажется, я слышал где-то такое имя.— Но, поморщив лоб, видимо напрягая свою память, не нашел в ней ничего. Спросил опять: — Кто у вас помер?

— О аллах! — в отчаянии воскликнул незнакомец.— Волостной умирает. Он сам послал меня к тебе. Сказал: если не привезешь, не возвращайся.

— Разве ваш волостной знает меня?

— Его зовут Укитай! У-ки-тай!

Если бы сейчас над головой Молчуна лопнул гром, он и то не вздрогнул бы так. С памяти упала пелена, все обнажилось в ней, воскресло, освещенное как сполохом молнии. Тунгыш глядел на старика перед собой и сквозь морщины, густо опутавшие лоб и щеки, различал молодое гордое лицо своего давнего заступника. Воспоминание мгновенно высветило тот далекий день, когда Тунгыш увидел перед собой этого человека и человек сказал ему: спасайся, уходи! Как же он мог забыть об этом? Тунгыш почувствовал, что глаза его наполняются слезами, и, уже не в силах сдерживать себя, он, как в детстве, крикнул: «Агатай!» — и упал на плечо Омекея.

— Прости, прости меня,— повторял он, будто и впрямь был виноват перед этим стариком.

— Это ты меня прости,— как эхо, откликнулся Оме­кей.

Потом они сидели в холодной лачужке и говорили о прожитых годах. Собственно, рассказывал Омекей, Тун­гыш — слушал. Все, что было пережито с той минуты, когда он сбросил путы аманатства и ушел в темную степь, Молчун вместил в одну фразу: был нищим, теперь — мо­гильщик. Но Омекею и не нужно было ничего объяснять. Холодом склепа несло не только от этой захудалой лачуги, но и от человека, который сидел перед ним. Боль­ные, горячечно поблескивавшие глаза Тунгыша уже не принадлежали этому миру, они смотрели из мрака провалившихся глазниц, как два угасающих уголька. И, гля­дя в эти глаза, Омекей вдруг понял, в какую бездну от­чаяния и бед, не ведая того сам, столкнул не повинного ни в чем человека одним своим необдуманно сказанным словом. Кричи, бейся головой об стену, плачь горючими слезами — так и умрешь клятвопреступником. Трепет и ужас одели сердце Омекея.

Он рассказывал, как хитростью и лестью, силой и ко­варством Укитаю удалось-таки наконец сломить сына Шерали, подчинить его себе. Он добился славы и власти, достиг высот, о каких и не мечтал Доскей. Но, видно, и его подстерегала злая судьба. В один год оспа унесла всех сыновей волостного, засуха и голод ополовинили аул и косяки лошадей, закравшаяся в сердце болезнь подкоси­ла самого Укитая. Тогда-то он и вспомнил о Тунгыше, вспомнил обо всем том зле, которое в необузданной яро­сти обрушил на маленькую семью копателя колодцев, и понял, что небо мстит ему. Он велел разыскать Тунгыша. Теперь он захотел сказать своему заложнику, что все в мире тлен и суета, что та борьба, которую он вел всю жизнь, не может принести ни счастья, ни простого удов­летворения. Да и в самом деле, для кого и для чего он дрался все эти годы, если теперь лишен даже тех, кто мог бы наследовать ему. Лишь прощения жаждал сейчас Уки­тай, обыкновенного человеческого прощения — иначе ему страшно было закрыть навеки глаза.

Pages: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28