МОЛЧУН

День, два или три, а может, всего лишь ночь. Он не помнил, сколько времени бесцельно скитался по степи. Не помнил, когда окончательно ослабело тело и он ничком упал на холодную чужую землю, уже не пытаясь с нее подняться.

И все-таки сознание вновь вернулось к нему. Видно, пока не пробил его последний час. Очнулся он оттого, что чей-то хрипловатый голос протяжно и тоскливо напевал над ним монотонную печальную мелодию. Еще не в силах отличить забытье от яви, он полежал немного, пытаясь определить, где он и что с ним. Но не определил. Почувствовал лишь озноб в каждой клеточке тела. А голос над головой, такой же жалобный и печальный, теперь стал не­много яснее. Тунгыш с трудом разлепил невероятно тя­желые веки и увидел глубокую, ясную синеву неба и солнце, застывшее в зените. Далекая мысль, пришедшая из глубины памяти, болью наполнила мозг: лошади, где лошади? И тут же потухла.

— Как ты попал сюда, бедолага? — спросил его голос.

Тунгыш повернул голову и сквозь мутную дымку, за­стилавшую взор, разглядел какую-то старуху, с переки­нутым через плечо пестрым коржуном[7]. Наверно, целую вечность блуждал он по ней безразличными глазами, пока наконец рассмотрел высохшую темно-коричневую кожу морщинистого лица, покрытые цыпками худые руки и лох­мотья, прикрывавшие тощее тело. И вдруг губы его дрог­нули, он подался к женщине всем своим немощным су­ществом.

— Апа,— тихо и сладостно простонал он.— Ты при­шла ко мне, апа?

Грустная улыбка морщинками разбежалась у глаз женщины, легкой тенью легла на блеклые губы.

— Какая я тебе апа, несчастный? Я дуана, побирушка, угодная аллаху. Давно уже сижу тут над тобой. Подумала, что умирает какой-то обездоленный, я решила прочитать отходную. Да, видно, рано тебя еще отпевать. На-ка во­ды — вон как губы спеклись.— И, подождав, пока он на­пился, спросила: — Куда путь держишь, милейший?

— Куда глаза глядят…

— Значит, не близко,— опять усмехнулась старуха.— Родственники есть?

— Аллах один, и я один.

— И давно ты тут валяешься? — Но, не дожидаясь от­вета, заключила сама: — Давно, видно. Вон как колотит тебя — насквозь промерз. Скинька свою рвань — пере­оденься.

Она полезла в коржун и вытащила оттуда хоть и по­ношенную, но еще крепкую мужскую одежду, протянула ее Тунгышу.

— Живи долго, мать…

— Зачем мне долго жить? Скажи лучше: да упокоит­ся твоя душа.

— Да упокоится твоя душа.

Он долго переодевался, отойдя в недалекие низкорос­лые кусты, и все это время старуха сидела, отвернувшись от него, опершись на свою отполированную руками белую палку.

— Сколько же тебе лет? — спросила она, когда Тун­гыш подошел, с трудом переставляя слабые больные ноги.

— Тридцать.

— Моложе меня на одно летосчисление[8], а туда же — в сынки просишься, матерью зовешь…

— Не может быть! — ошарашенно уставился Тунгыш. Разве мог он предположить, что этой сгорбленной, ис­сушенной нелегкой жизнью старухе всего сорок два года?

— Э-э, на себя посмотри. Сам как древний старик, только и есть что волосы черные. Видно, не от сахарного житья занесло тебя сюда. Что глядишь — угадала? А что тут угадывать — все и так видно. Ну, рассказывай, рас­сказывай, что там у тебя…

И Тунгыш впервые за всю свою жизнь, не утаивая ни­чего и не стесняясь слез, которые медленно сбегали по его впалым щекам, рассказал о своих мытарствах.

Он говорил о растоптанном детстве, о побоях и униже­ниях, о полуголодном существовании и только теперь, вспоминая, начал понимать, какая жуткая жизнь выпала на его долю, а он ни разу не задумался по-настоящему, по­чему она такова. И лишь сейчас, говоря обо всем этой горькой нищенке, он осознавал весь ужас такой жизни, всю ее пустоту и невольно содрогнулся, будто это была вовсе и не его жизнь, а жизнь дорогого ему человека, ко­торого непременно надо было пожалеть.

— Апа, у вас есть очаг?

— Есть,— думая о чем-то своем, откликнулась дуана.— Возвращаюсь туда. Обойду эти места, а к зиме и — домой… Муж у меня калека. Тоже был нищим, вместе бродяжили, но теперь с ногами у него беда — не двигают­ся. Дома сидит. Не знаю, жив ли теперь: у него ведь, кро­ме меня, и нет никого. Остался на попечении соседей. Но если я возле него сяду — с голоду помрем… Когда он хо­дить мог, у нас дело спорилось. Как заведет, бывало, возле чьей-нибудь двери «ак ду-а-а-на-а-а[9]» , да так звонко, что сразу из пяти-шести домов выходят, ну и, само собой, по­даяния несут. Везуч был. То, что мне теперь удается со­брать,— фу! — она дунула на пустую ладонь, — по срав­нению с его добычей… Господи, как ты дрожишь, несчаст­ный. На-ка, накройся еще.

Pages: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28