МОЛЧУН

Нетерпеливо выплясывавшие кони рванулись вперед и через несколько мгновений скрылись в метели. Доскей опустил голову и побрел к своей юрте.

Проводником ехал тот самый беззубый Салык, которо­му еще совсем недавно Укитай приказывал связать Тунгыша. Рубец от плети молодого бая алел у него на лбу, опухоль затянула левый глаз. Старый, немощный, с тря­сущимися руками, Салык вряд ли мог быть полезен в дра­ке, зато лучшего проводника отыскать было трудно. Точно нюхом, по приметам, известным лишь ему одному, он не раз безошибочно вел караваны в любую непогоду из конца в конец бескрайней степи. Потому-то Омекей был спокоен: заблудиться с Салыком было попросту невозможно.

Кони шли резво: долго отдыхали сегодня, пока люди были заняты устройством жилья. Но джигиты, усталые и промерзшие, придремывали в седлах, и Омекею время от времени приходилось подбадривать то одного, то другого, а то и в самом деле уснет и свалится с лошади.

— Эгей,  чего головы опустили? Вперед смотреть, по сторонам — Укитай мог и заблудиться! — покрикивал Омекей.

— Мыса не жаблудиша,— шамкал Салык, давая по­нять, что следует спешить и перехватить молодого бая на пути к Шерали.

Лишь к утру следующего дня путники добрались до того уголка земли, который еще совсем недавно звался аулом Доскея.

— Кормить коней, отдыхать самим,— командовал Омекей.

Он видел, что джигиты буквально вываливаются из се­дел, уже давно никто из них не отрясал одежды от налип­шего снега, не обирал инея с усов, ресниц, с пушистого меха малахаев. И все-таки они не спешили подчиниться его команде. Печально и растерянно смотрели люди на брошенные дома и кошары. Буран уже нахозяйничал здесь — ни одной тропинки, и от этого все вокруг казалось еще более сиротливым. Жалость, звенящая и пронзитель­ная, болью давила сердца. Даже кони беспокойно всхрапы­вали — узнавали родной запах конюшен.

С коней слезали молча, точно боялись нарушить ца­рившую вокруг тишину. Старый Салык, войдя в дом Дос­кея, где решили остановиться, растроганно захлюпал но­сом и запричитал. Из его невнятных речей почти ничего нельзя было разобрать. Да никто и не прислушивался — у самих кошки на душе скребли. Кто-то молча пошел за топливом, кто-то так же молча разгребал золу в холодном очаге, когда Салык, ощупывая стены, будто это была ме­четь в Мекке, добрался до другой комнаты. На секунду бормотание старика оборвалось, а в следующий миг он издал такой леденящий душу вопль, что у кого-то из джигитов выпала из рук плеть, а кто-то нечаянно ойк­нул.

Омекей, оттолкнув старика, ворвался в комнату и сам застыл в ужасе. Прямо перед ним на голом черном земля­ном полу в одной нижней рубахе лежала мертвая женщи­на. Один за другим в комнату втискивались люди и засты­вали на месте, остановленные видом смерти.

Омекей первым пришел в себя. Подошел и, наклонив­шись, заглянул в лицо покойницы. Он узнал ее сразу, те­перь хотел лишь удостовериться, что не ошибся.

Да, это была она — мать заложника. Бедная бесприют­ная душа! — подумал Омекей. Поняла, видно, что в буран ей не добраться до дому, и осталась здесь… Но почему она голая?

— Эй, кто-нибудь, принесите полость. Надо ее при­крыть!

И в то же мгновение воспоминание, точно молния, пронзило его насквозь: у нее ведь ребенок был!

— У нее был ребенок,— сказал он вслух.

До этой секунды все взгляды устремлены были на по­койницу, а потому никто и не заметил в темном углу ка­кого-то предмета. Салык углядел раньше других и, подой­дя, поднял с полу небольшой сверток. Держа его в одной руке, другой он уже разворачивал тряпки. На пол упал чапан, потом женское платье…

«Вот куда девалась ее одежда!» — с горечью догадался Омекей. Ребенка хотела спасти.

А старик между тем развернул головной платок, пелен­ки и склонился к свертку ухом.

— Дышит,— закричал он.— Дышит!

Он протянул сверток Омекею. Посиневший от холода, прозрачное личико обтянуто морщинистой кожицей — ре­бенок и правда еще дышал. Омекей начал опять закуты­вать его, и в это мгновение слабо дрогнули веки, и мутные болезненные глаза младенца посмотрели в лицо джигиту. В них была усталость и безразличие, совсем как у взрос­лого. Мальчонка не заплакал, даже голоса не подал,— наверно, не осталось сил. Жалость, будто костлявая рука врага, мертвой хваткой сдавила горло Омекею. О аллах, прости меня грешного, но что ты творишь с этими людьми? Неужели только ценой смерти можно было выкупить жизнь этого крохи?.. О аллах!

Омекей уже давно жил под тяжестью обрушившегося на него чувства вины, бесконечных, выматывающих душу сомнений. В тот день, когда перед глазами собравшихся на суд старцев он произнес свою ложь, обвинив Комшу в убийстве сына Доскея, вряд ли думал, что будет не только страдать, но даже когда-нибудь озаботится судьбой этого человека. Перед ним был враг, кровный враг, а враг за­служивал только кары — больше ничего. О каком сочув­ствии может идти речь, если все они, эти скоты из аула Шерали, спят и видят, как бы насолить нам, унизить, да попросту уничтожить нас! — думал он. И потому сердце не должно знать пощады. Месть, только месть может оста­новить их коварные замыслы. И месть эта — праведна.

Pages: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28