МОЛЧУН

В долгом пути Молчуна было больше дней хмурых, без­радостных. А иногда и вовсе темные тучи закрывали свет. Но и тогда воспоминания о матери согревали его, хоть сла­беньким, но все-таки лучиком озаряя его неяркое существование. Так светит в ночи одинокая звезда, и свет этот в полном мраке — уже что-то!

Злые февральские бураны принесли с собой столько снегу, что выгонять отары на пастбища даже и думать бы­ло нечего. Весь скот, кроме коней, кормили сеном из ста­рых запасов. Конским же табунам было нелегко. Пробивая снежный наст, чтобы добраться до прошлогодней, уже испревшей травы, лошади выбивались из сил. Потных, их быстро схватывало морозом — начался надеж.

Укитай нещадно материл табунщиков, будто это они были повинны в обрушившейся на землю непогоде. Вчера от мороза погибло одиннадцать, а еще двадцать пять коней пропали неизвестно когда и где.

Потом уже не могли вспомнить, у кого первого роди­лось предположение, что коней угнали барымтачи Шерали. Но главное было не в том, что слух возник, важно, что ему сразу поверили.

Кровь отлила от обычно слегка красноватого, обдутого зимними ветрами лица Укитая. И на этом теперь белом лице особенно выделялись черные, покривленные вспых­нувшим гневом губы.

— Сукины сыны! Вы что, не коней стережете, а лу­ну? — орал Укитай, мечась от табунщика к табунщику.— Чтобы завтра же косяк был здесь! Слышите, здесь! Не найдете — закопаю живьем!

Омекей — самый близкий друг Укитая, один из тех джигитов, что были в роковой день у колодца вместе с по­гибшим сыном Доскея, пытался урезонить, унять молодого бая, внушал ему, что ничего еще не выяснено, надо подо­ждать и не разбрасываться понапрасну угрозами, но Уки­тай не слышал его.

— О аллах, до каких же пор мы будем терпеть разбой Шерали? Есть у нас хоть капля чести или мы уже забыли, что это такое, и нам пора напялить на себя юбки? Ну… Чего молчите?.. Вот всегда так: уводят барымтачи скот — молчим, убивают наших братьев — молчим, завтра пустят по миру — тоже будем молчать!

Омекей пытался удержать друга, дергал за рукав, шеп­тал в ухо:

— Недоброе ты задумал, Укитай. Давай посоветуемся с Доскеем.

Но Укитая уже нельзя было остановить.

— Пока советуемся — нас разденут и разуют, да еще по морде надают,— кричал он.— Этого вы ждете? Этого?.. Честь требует отмщения. Сердце горит — жаждет распла­ты. И я — не вы, молчать больше не намерен. Сейчас же привяжу заложника к хвосту кобылы, доскачу до дверей Шерали и кину ему под ноги. Пусть это будет началом мести… Ну, кто со мной? Трусы! Повяжитесь бабьими пла­точками… Я и без вас справлюсь!..

— Какой толк, если ты замучаешь ни в чем не повин­ного ребенка?

Но голос злобы лишен рассудка.

— Пусть расплещется пена моего гнева — уже в этом восстановление поруганной чести… Где этот собачий сын?.. Эй, Аманат! Ама-а-нат! Черт бы тебя побрал!..

Маленький пастушонок, одетый в короткий и жесткий, из невыделанной овчины, полушубок, выбежал на окрик из конюшни.

— Вы меня, ага?

— А ну, поди сюда, щенячья кровь! Двигайся, двигай­ся! Быстрее, говорят!

Мальчонка, будто его ушибли чем-то, съежился на гла­зах, шел к Укитаю, точно его тянули на аркане. Если и было в его лице что-то живое, так глаза, и глаза эти напол­нились страхом. Меньше чем за год из веселого доверчиво­го мальчишки Тунгыш превратился в забитое, насмерть запуганное существо. Укитай старался, не жалея сил: не было дня, чтобы заложник не получил от него затрещины или пинка, теперь даже от крика Укитая его кидало в па­ническую дрожь.

Гадкая усмешка кривила губы молодого бая, когда он следил за приближающимся Тунгышем. Окружающие чув­ствовали, что он и в самом деле осуществит задуманное, но кто посмеет перечить сыну Доскея? У людей холодели сердца. Они смотрели, как медленно подошел мальчонка, как остановился шагах в двух от Укитая, теребя полы своего полушубка, отдирая от него кусочки присохшего конского навоза, обирая приставшую солому.

Словно и не бушевал минуту назад Укитай.

— Поедешь к себе в аул? — спросил он тихо, даже, казалось, ласково.

И мальчишка попался: лицо его озарилось мгновенной радостью, он выпалил единым духом:

— Поеду, ага. Поеду.

— Значит, поедешь? — все так же ласково произнес Укитай и окликнул одного из конюхов, чистивших са­рай: — Эй, беззубый! Неси-ка сюда аркан…

— Ты не сделаешь этого,— сказал Омекей, приступая к байскому сыну.

— У меня нет времени шутить…

— Ты не возьмешь грех на душу.

— Если о грехе не подумал тот, кто должен заботиться о щенке, мне-то что!

Pages: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28