МОЛЧУН

— Перед Шерали! Вчера он угнал наш скот, и мы не смогли отомстить ему. Убил твоего сына — опять выскольз­нул из рук: мы даже выкупа не получили! Завтра он придет, разрушит наши очаги и окончательно разорит нас…

— Но при чем же тут мальчишка?

— Мальчишка — родич Шерали и должен отвечать на­равне с другими!

У мырзы, видимо, уже не было жалости ни к врагам, ни к родному отцу. Ярость спалила в нем все чувства. Он говорил жестко, зло:

— Ты постарел, стал как тряпка, отец. Подумай сам, кого ты жалеешь! Над тобой смеются… Да, да — смеются! И не враги — родичи. И скоро будут не только смеяться… Твои же пастухи в ауле перестанут уважать и слушаться тебя!.. Но я не позволю смеяться над собой. Во имя ду­ха моего младшего брата завтра же поставлю клеймо на ухо змеенышу и пошлю пастись вместе со скотом! Так будет!

Доскей посмотрел в раскаленные гневом глаза сына и вдруг махнул рукой:

— А, делайте что хотите. Что хотите,— повторил он.— Хоть перегрызитесь все… Но мальчика… мальчика не смей трогать. Слышишь, не смей! Он безгрешен, и я не позволю его обижать. Клеймо на нем ты поставишь, только если убьешь меня… Так будет!

…Он проснулся весь в поту. Нога как будто успокои­лась, во всяком случае, когда он поворачивался на бок, не почувствовал никакой боли. Ну и слава богу! Может, к утру и совсем выздоровеет?

Под кошмой было душно. Молчун слегка приоткрыл край — дохнуть свежего воздуха, но тут же опять зажал его: тело буквально обожгло острым холодом, будто сталь­ную полосу сунули. Подушка, будь она неладна, снова, наверно, вывалилась из окна, подумалось ему. Иначе бы не дуло. Но вставать, чтобы заткнуть дыру, не хотелось. Да скоро и утро уже,— оправдывал он себя. Вздремнуть еще маленько да подниматься… Только вот сон что-то про­пал…

Он ворочался с боку на бок, старался ни о чем не ду­мать, забыться, но в мозгу, как назло, всплывала то одна, то другая мысль, что-то тревожило его, не давало покоя. Почему-то вспоминались мать с отцом. И Молчун предпо­ложил, что это их духи требуют от него жертвы, которую он им давно обещал.

Жертвы! — скорбел он. Вот закончил бы могилу, что заказывал ему незнакомец,— получил бы барана. Но что же делать, если ты заболел? Разве виноват ты в этом? Раз­ве ты хотел заболеть?

Потом его мысли перекинулись на другое. Ему стало обидно, что многие из тех, кто еще недавно униженно просил его вырыть могилы, не расплатились. Народ нынче пошел… Наобещают с три короба, а потом делают вид, что забыли, или просто тянут с оплатой: сегодня-завтра. Не стоять же ему каждый день у порога с протянутой рукой! Но, видно, придется пойти. Завтра он непременно обойдет дома два-три, может, удастся получить долг. Хорошо бы! Тогда он уж точно закажет для родителей молитву и при­несет жертву их духам…

Он не помнил лица матери. Сколько бы ни пытался вызвать в памяти ее образ, из этого ничего не выходило. Он помнил, что мать была хрупкой и маленькой. С годами он понял, что была она существом без собственных жела­ний, всецело покорилась превратностям судьбы, молчали­во переносила все тяготы и лишения, воссылая горячую молитву к создателю лишь о даровании долгой и счастли­вой жизни мужу и детям. Тунгыш мог сказать, какие у нее  были глаза, нос, губы, но все это почему-то не складыва­лось в единое лицо.

Отец изо всех сил пекся, чтобы жена и дети не знали нужды. На недели и месяцы уходил он из аула в поисках заработка. В памяти Молчуна навсегда сохранилось одно видение. В тот день они с матерью с нетерпением ждали возвращения отца. Сколько нежности в ней было в этот день! Она то и дело схватывала Тунгыша, тормошила его, гладила, целовала. И все повторяла: скоро приедет отец. Наш отец!

А когда наконец с улицы послышался конский топот, метнулась к двери, как была, простоволосая и босая, и крикнула:

— Вот он, вот он, приехал!

Считай, вся жизнь прошла, а Тунгыш и поныне по­мнит, как трогательно сияло ее лицо, как обнажилась в улыбке белая брешь зубов, обрамленная влажными яркими губами, как искрились глаза. И разве нужны были какие-нибудь объяснения, чтобы понять — она счастлива? Да, они были счастливы. Счастливы тем, что здоровы, тем, что вместе, тем, что в доме мир и тишина.

Бай доволен и горд своим богатством, хан — своей вла­стью, барымтач — удачей, но и у самого бедного бедняка всегда есть в памяти такое, что всегда согревает душу. И пусть жизнь Молчуна промелькнула, как короткий ян­варский день, он знал, что даже ради того воспоминания о счастливом лице матери стоило жить.

Pages: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28