МОЛЧУН

Вот  и пришли пронзительно холодные дни декабря. Снегу в этих краях почти не бывало, земля покрывалась изморозью, но озноб все равно прохватывал до костей.

С наступлением холодов Молчуна опять стали одоле­вать хвори, ныли суставы. Иногда он лежал в постели поч­ти до самого полудня, пока не согреется солнце, и только потом поднимался.

Его звали Тунгышем, что по-казахски значит — перве­нец. Но никто не помнил этого имени. Для окружающих он был Молчуном, тихим незлобивым человеком, может лишь чуточку придурковатым. Так, во всяком случае, казалось. Когда прилипла к нему эта кличка, кто ему дал ее, не ве­дал, наверное, н сам Тунгыш. В городке не знали, откуда он родом, что у него в прошлом, как и когда попал сюда. Впрочем, никто и не интересовался. Люди постоянно видели старика могильщика, который зимой и летом ходил в заношенном до дыр верблюжьем чекмене, наде­том прямо на голое тело, и этого, видимо, им было доста­точно.

Никому он не казался жалким, обездоленным, хотя трудно не посочувствовать бедолаге в отрепьях, который день и ночь обречен копать могилы. Однако все считали: ему самой судьбой предначертано именно так зарабаты­вать себе на хлеб, потому что, как, смеясь, говорили в окру­ге, у него на лбу это написано.

Те, кто хоть немного знал его в лицо, никогда не заду­мывались, что у этого человека могут быть свои радости, свое горе, свои мечты. Для них он был Молчуном — и только. В их представлении он никогда не молил всевыш­него о счастье, о семье, об очаге, даже хворать не мог, как все люди.

Глядя на Молчуна, трудно было понять, думал ли он хотя бы, сколько ему лет. Кажется, и не пытался считать годы, и уж наверняка не задавался вопросом, хорошо или плохо прошли они. Ему и в голову никогда не забредала мысль, есть ли в человеческом существовании цель и смысл, он не подозревал, что существуют на свете любовь и вражда, печаль и радость. Он никогда ничего не жаждал мучительно и напряженно, как никогда ни о чем и не со­жалел. Поднимался поутру, брал лопату, кетмень, лом и тихо плелся за город к кладбищу, а потом до сумерек рыл могилы. Он притерпелся к виду смерти и перестал думать о ней.

Каждый день выкапывал три-четыре ямы и обычно легко справлялся с работой, хотя как будто не очень и спешил. Когда могилы бывали готовы, поочередно ложил­ся в каждую, проверить — как она? Была тесна или мел­ковата — углублял и расширял. Потом творил про себя коротенькую молитву об усопшем, тщательно отряхивал и очищал одежду и с сумерками возвращался домой.

В городке он почти никого не знал, да и не старался узнать: людям он был безразличен, и люди стали безраз­личны ему. Он даже не спросил ни разу, кто умер — про­столюдин, а может быть, хан, молод был покойный, стар ли? Добросовестно выполнял то, чего хотели от него роди­чи усопшего,— вот и все заботы! Брал за работу, что дава­ли, никогда не требовал прибавки. Мало — не огорчался, много — благодарить не спешил.

…Может быть, впервые за всю свою жизнь именно сегодня он подумал о старости. Все-таки одолевает, про­клятая! Совсем сил не стало. Или это мороз за ночь так заледенил землю? Он попытался копнуть еще разок — ку­да там! Лопата лишь скользнула поверху, соскабливая пыль, и заскребла, как по железу,— аж мурашки пошли по телу. Ах, так? Он навалился на черенок изо всех сил, резко надавил на ступицу. И в то мгновение, когда лопата, казалось, наконец подалась вперед, боль, жгучая и прон­зительная, как горячий нож, вошла в бедро. Он охнул, вы­ронил лопату, ухватился за ногу, точно старался выдавить боль. Неуклюже опустился на землю. Бедро горело, а ста­рое тело, схваченное ознобом, вдруг затосковало о теплой постели. Полежать бы теперь. Да где там! Кто ж за него копать будет? И тут же устало подумал, что, если нога теперь отойдет, две могилы он как-нибудь выроет, а третью… Нет, третьей ему не одолеть…

Он не заметил, сколько просидел вот так, потирая боль­ное место, пока нога, кажется, успокоилась. Молчун поду­мал, что пора бы и подниматься. Солнце стояло уже высо­ко, пожухлые клочки желтой травы посверкивали капель­ками растаявшего инея. Он подавил несколько раз ногой об землю, точно проверял ее на прочность,— боль вроде бы не проступала. Тогда он встал, но, еще не доверяя ноге, долбить землю принялся осторожно.

Со временем Молчун успокоился. Только поверхность и промерзла, утешал он себя. Волноваться не о чем. Вы­роет он три могилы, конечно, выроет… Тело постепенно разогревалось, и Тунгыш окончательно забыл о недавней боли.

Pages: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28