ГАУХАР ТАС

— Нет.

— Ну и пусть не приходит. Дутый он какой-то, строит из себя невесть что. Мы и сами все сделаем, правда?

Немного погодя мы пошли на холм, к юртам. Низкое солнце заметно удлиняло наши тени. Салтанат очень хоте­лось, чтобы тени были одинаковыми, поднималась на цы­почки.

— Каиркен,— сказала она у самого дома,— давай я погоню утром овец?

— Ладно.

Я был удивлен ее просьбой. И она, видимо, догадалась об этом, потому что поспешила объяснить:

— Так хорошо утром в степи!

Мать, думая, что моторист придет усталый, раскатыва­ла в тени сочни для бесбармака. Цыплята путались под но­гами, и она отгоняла их коротким «кыш». Увидев, что мы одни, удивилась:

— Ойбай, а где же джигит?

— Ушел,— смеясь ответила Салтанат.— В центре, го­ворит, девушка его ждет, вот и заторопился.

— О-о, тобо-ай,— мать цокнула языком.— Нынешние девушки и ждать не стыдятся. А я тут с ног сбилась, ду­маю, проголодался он… Ну, а с водооткачкой как, когда сделает?

— Каиркен сам сделает, апа. Уже и бревна успел раз­ложить, все подготовил.

— О, бог мой, что ты говоришь? Разве он может такое?

— А почему бы и нет?.. Что здесь особенного? — про­изнес я, стараясь придать больше солидности голосу.

Мать просияла. Посыпались нескончаемые «айна-лайын» и на меня, и на Салтанат, «милую невестку». На­строение у всех было приподнятое. Мать частенько бывала такой веселой и оживленной, когда оставалась с нами. Даже озорничала немного, вспоминая молодость.

И вообще в доме становилось как-то хорошо, когда Тастан с отцом уезжали куда-нибудь.

*            *                 *

Утром, продрав глаза, я увидел, что дома никого нет. Мать и Салтанат аккуратно уложили свои одеяла на сун­дуки. В отсутствие Тастана Салтанат ночевала с нами. Одевшись, я выскочил на улицу. Солнце только вставало. Мать хлопотала у самовара, готовя утренний чай.

— Что ж не полежал? — спросила она.— Жизнь нынче пошла хлопотная, а?..

— Не до обеда же спать, апа! — засмеялся я, огляды­ваясь кругом.

Овец не было.

— С овцами Салтанат?

— Пусть Каиркен, говорит, поспит, а я до пастбища прогуляюсь.

Я не стал дожидаться чая, выпил залпом чашку холод­ного айрана и побежал к колодцу. Только было взял в руки лопату, чтобы вырыть яму, как услышал со стороны Каратумсыка чей-то долгий протяжный голос. Я замер на месте, прислушался. Во второй раз голос прозвучал так же долго и протяжно. Он напомнил мне забытую мелодию. Что за песня? Я поднялся на сопку, голос послышался яснее. Точно, песня! «Гаухар тас»? Так это Салтанат?.. Она!.. Не дьяволу же петь в степи!..

Не знаю, что сорвало меня с места, но я побежал в сто­рону Каратумсыка. Прохладный утренний ветер с Аршабая приятно обвевал лицо, рубашка наполнилась возду­хом. Звонко похрустывал высохший курай. Ветер, шумев­ший в ушах, глушил песню. Запыхавшись, я остановился передохнуть. Голос послышался яснее. Я побежал снова.

Наконец я достиг вершины Каратумсыка, присел на большой черный камень и глянул вниз. Вот она, Салта­нат, среди полыхающих цветов долины, не увядающих до самой глубокой осени, сама как большой полевой цветок, качается на ветру и поет.

Как она пела! Моя чуткая, моя добрая женеше! Каза­лось, что и камни, разбросанные кругом, и степь, простер­шаяся на километры, жадно внимают ее голосу.

Когда я на лицо твое смотрю,

Ночь глаз твоих и губ твоих зарю,

Как диво, я душой воспринимаю

И за тебя благодарю.

 

В твои глаза взглянул я как-то раз

И отвести уже не в силах глаз,

Арки моей прекрасный олененок,

Мечта моя, небес ночных алмаз!..

Салтанат пела, не отрывая глаз от чистого неба, от крошечного жаворонка, трепетавшего в вышине. Пела, рас­кинув в стороны руки, точно хотела захватить в свои объя­тия все: и небо, и солнце, и степь.

Я сидел не шевелясь, слушал. Голос Салтанат проникал в самую душу. Я чувствовал, как подчиняются песне моя воля, мой разум, весь я. Мелодия брала меня в плен.

Салтанат умолкла. Я перевел дыхание, тихо поднялся. Взобравшись на черный камень, я закричал:

— Салтана-а-ат!

Она вздрогнула, как мараленок, глянула назад и, за­крыв лицо руками, присела среди цветов. Потом вскочила на ноги и исчезла в высокой траве. Я потерял было ее из виду, но она скоро появилась. Глянув в мою сторону, погро­зила мне кулачком.

Я сошел с холма и остановился возле нее. Лицо Салта­нат горело. Чистые глаза излучали любовь, радость, песню. Щеки полыхали румянцем.

— Т-ты… слышал? — спросила она.

— Слышал…

— Бессовестный, понял? И как ты… Ой, Каиркен, род­ной, пожалуйста, никому не говори, ладно?

Pages: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23