ГАУХАР ТАС

Тастан тускло глянул на Салтанат, отмахнулся:

— Подумаешь, цаца! Умрет, если канат потянет? Пусть тянет. Женщины раньше колодцы в сорок аршинов рыли — и ничего.

Эти слова занозой впились мне в сердце. Тастану, вид­но, все равно, обидится Салтанат или нет. Верблюд дошел до конца площадки, ведро подступило к самой кромке ко­лодца. «Тяни!» — заорал Тастан. Дрожащими от напря­жения руками Салтанат ухватилась за канат и опрокинула воду в астау — деревянное корыто, из которого пьют овцы. Затем снова бросила ведро в колодец. Когда она, выпря­мившись, откинула со лба прядь мокрых волос, я, к своему удивлению, не заметил на ее лице и тени огорчения. От жары на щеках выступил румянец, и она казалась еще привлекательнее, чем всегда. Увидев меня, улыбнулась. Смахнула со лба капельки пота, произнесла виновато: «Тя­желое ведро-то…»

— Раз уж здесь ты,— сказал мне Тастан, — иди к вер­блюду, а я пойду коня напою…

Тастан ушел. Меня поразило, как вдруг потускнело лицо Салтанат. Что-то грустное появилось у нее в глазах.

— Не жалеет он меня,— сказала она тихо.— Не знаю почему. Думает, может, что у меня сил столько же, сколько и у него. Придем к колодцу, велит мне канат вытягивать, а сам с верблюдом ходит. И еще ругается, плохо, мол, тя­нешь.

В голосе Салтанат не столько обиды, сколько удивле­ния. И странно, я даже улавливаю в нем нежность к мужу.

— Ты устала, дай мне канат. Иди к верблюду,— го­ворю я, передавая ей в руки волосяной повод. Она проти­вится сначала, а потом начинает насмешничать. «Ты ведь хрупкий такой, как девочка,— говорит она,— еще сва­лишься в колодец…»

Слова задевают меня. Но Салтанат сидит на краю ко­лодца, смотрит вниз. Не видит, что я обиделся. Болтает весело ногами, зовет: «Каиркен, а Каиркен, посмотри сюда! В колодце мое отражение!» Я молчу. Она поднимает на меня свои смородиновые глаза, и мне уже не хочется показывать своей обиды, портить ей настроение.

— Где?

— Вон, посмотри.

Я гляжу на дно колодца. Откуда-то из глубины на нас смотрят двое. За ними голубое небо. Смеемся мы, смеются они. Мы показываем им палец, они — тоже.

— Позавчера я показывала эту картину Тастану,— говорит Салтанат.

— Да? И что же он? — Мне действительно стало ин­тересно.

Она раскатилась звонким хохотом.

— Что он скажет? Отругал. Говорит, ненормальная ты.

Наступила пора весенней стрижки овец. Процедура эта тянется недолго, всего несколько дней, но и за это короткое время чабаны успевают сбиться с ног. Стригальный пункт находится далеко от нас, километрах в тридцати — сорока. Надо два-три дня, чтобы добраться до него и пригнать ота­ру назад. Стригали работают ловко. Если нет очереди, они обрабатывают за день целый загон. Стало быть, с отарой можно управиться до обеда.

Отец с Тастаном спозаранку двинулись в путь. Накану­не было решено, что с отцом поеду я, но, как назло, к нам нагрянул Аскербек, которому председатель колхоза пору­чил поставить насос. Аскербек поднял невообразимый шум, требуя от отца помощника.

— Насос ставить — не баранов пасти! — заносился он.— Мне нужен человек, который хотя бы гайки крутил.

Отец, которого сразу же замутило от этих воплей, ве­лел мне остаться, у тебя, мол, нюх к железу есть. Я помог им отогнать отару до самого Костобе. Это километрах в трех от нашей летовки. И пока добирался до дому, солнце успело высунуться из-за высоких хребтов Каратау. И степь, и гряды холмов были облиты нежным розовым светом. Не­бо чистое-чистое. Над самым нашим домом застыл крохот­ный кусочек совершенно прозрачного месяца. Он едва был различим в голубизне неба, казалось, таял от перенапряже­ния: ведь ночь напролет струил на землю свое серебристое сияние.

Долина Аршабая, лежащая в низине, еще в тени. Перед нашими юртами полыхает костер. У огня хлопочет Салтанат, готовит завтрак. Утро безветренное, и потому синий кизячный дым идет кверху высоким длинным столбом. Ясно доносится до меня материно «ту-ту-ту». Это она кор­мит наших кур. Со стороны долины, по которой протяну­лись длинные утренние тени, тянет свежестью и прогорк­лым кизячным дымом.

— Ой, айналайын! — встретила меня мать.— Как за­позднился ты. И зачем пошел так далеко? Мог и с перевала вернуться. И те — молодчики, не подумают, что ребенок устать может. Салтанат, милая, дай Каиркену холодного, айрана.

Не в пример другим старухам, любившим покрикивать на невесток и называть их «келин», мать звала Салтанат по имени — сразу полюбила ее. Салтанат, я чувствовал, нравилось это. Она на минуту скрылась в юрте и вынесла оттуда большой расписной тостак — деревянную чашу, полную холодного жирного айрана. Я жадно припал к ча­ше. Взгляд мой нечаянно упал на Салтанат, стоявшую напротив. Пять месяцев она приходилась мне женеше, но я никак не мог увидеть в ней женщину. Она скорее была похожа на девчонку, едва достигшую зрелости. Вот и сей­час, юная, милая, стоит передо мной, очень напоминая дев­чонку, впервые попавшую на танцы.

Pages: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23