ГАУХАР ТАС

Да, моя женеше и впрямь была красавицей, и я не­вольно гордился, что она нравилась всем. Как бы мне хо­телось проникнуть сейчас в мысли Тастана! Я отыскал его глазами. Он сидел в стороне на мешках с рисом и с упоением тянул из пиалы чай, поглаживая ладонью свою бритую голову. Если женеше, думал я, окажется так же умна, как и красива, то Тастан — счастливейший человек на земле! Но сам Тастан, видимо, так не думал, не осозна­вал этого. Мне кажется, что он вообще был равнодушен ко всему происходящему. Расстегнув ворот чекменя, наслаж­дался себе чаем и даже глазом не повел в сторону невесты. Странно, но я не винил в эту минуту Тастана. Непонятная злость на отца неожиданно обуяла меня. Разве не он вос­питал Тастана таким? Разве не ему нравился именно такой Тастан? И не за то ли недолюбливает меня отец, что по­нимает — я не пойду у него на поводу, что каким бы сла­бохарактерным я ни был, а уж невесту выберу себе сам?

У отца было немало причин думать именно так. Ведь я, признаться, не всегда молча сносил его гнев, иногда решался и перечить. Бывало, сидит Тастан, прибитый оче­редной нападкой отца, а я говорю: «Эй, а язык-то у тебя есть? Чего молчишь? Возразить не можешь?» Тастан отде­лывался от меня, как всегда, подзатыльником.

Завтра в заключение тоя будет кокпар. Что ни говори, а долина Аршабая — самое удобное для этого место. Нет ни ям, ни кочек, которых можно было бы опасаться. На сотни метров тянется абсолютно ровная площадка, поросшая гу­стой травой. Мечта джигита! Отпускай поводья и мчись во весь дух, подставляя себя степному ветру! Тастан с отцом, несомненно, ведут разговор о состязаниях. Вон как порозовели уши у Тастана, а глаза прямо искры мечут! Даже чай отставил в сторону. Япыр-ай, подумал я, неуже­ли и на своей свадьбе он будет участвовать в кокпаре?

После церемонии открытия лица невесте веселье замет­но пошло на убыль. Вскоре гости стали прощаться. К вече­ру в доме остались лишь те, кого интересовал предстоящий кокпар. Уезжали кто на чем — на лошадях, на ишаках. Женщины с детьми и старухи втиснулись кое-как в маши­ну Айдара.

Прошел той. Прошел кокпар, одурманивший Тастана. Снова одинокой осталась сиротеть на берегу Аршабая на­ша юрта. Жизнь вернулась в привычное русло. Вокруг стало тихо. Я успел привыкнуть к многоголосому шуму тоя, и долго еще мне хотелось куда-то спешить, что-то де­лать. Но праздничных дел уже не было, остались буднич­ные, а потому в душу закрадывалась тоска, будто в без­людной степи я остался один. Все чаще и чаще я уходил с овцами в степь, чтобы побыть наедине с самим собой. Слишком уж пустым казался мне сейчас наш такой при­вычный двор, и колодец, и старенькая землянка — смот­реть на них не было сил. Я забирался за самый Каратумсык, пускал овец пастись, а сам, опрокинувшись на спину, не отводил глаз от безмятежно голубого неба над Аршабаем. Какими прекрасными казались мне эти часы! Кругом ни звука! Разве что овцы похрустывают травой… Над самой моей головой в вышине крохотной точкой парит жа­воронок. Я слушаю его песни. Запах земли, запах полыни, терпкий аромат курая и гулькайыра. Степной воздух бод­рит, и постепенно исчезает грусть. Я испытываю непонят­ное мне самому наслаждение, хочу кричать и петь от восторга, переполняющего меня. И я пою. Радость, распи­рающая грудь, ищет просвета, и просветом этим становит­ся песня. Песня, идущая из самой глубины сердца. Но и она не удовлетворяет меня. Тогда я принимаюсь за стихи… Если бы вы знали, сколько тетрадей исписал я! Но стихи не нравились мне. Иногда казалось, что и жаворонок, пою­щий в небе, и долина Аршабая, такая волшебная и томная в лунную ночь,— все в обиде на меня. Ведь то, что было в стихах, лишь слабое отражение красоты, царящей вокруг.

Я не замечал, как овцы забирались в тальник и как захо­дило солнце. Вечером на подмогу приходил Тастан, реже — отец. Увидев меня размечтавшегося, скептически усмехал­ся и ворчал что-то вроде, мол, не стать тебе человеком. А когда начинал собирать разбредшихся овец, и вовсе ругался. Тастану же моя рассеянность была безразлична, как и все остальное, молча собирал отару и гнал домой.

Прошел месяц со дня женитьбы Тастана. Но ничего, казалось, не изменилось в его жизни. После тоя мы поста­вили молодым отдельную четырехкрылую юрту, и они жи­ли там. С женой Тастан был сух, почти не говорил с ней, вел себя так, будто ее и рядом не было. Я жалел ее и чего-то страшился. Мне хотелось, чтобы она почувствова­ла тепло и уют в нашей семье, а вместо этого ее постоянно окружал холодок. Лишь изредка, ловя ее по-детски непо­средственный смех, я радовался вместе с нею и испытывал такое облегчение, будто с души у меня сняли камень. Но как это редко случалось! Салтанат оказалась такой, как я и предполагал. Она сразу включилась в домашние хлопо­ты. Мать поначалу пыталась отговаривать ее: «Ойбай, све­тик мой, я и сама управлюсь. Домашние дела такие — они никогда не кончаются. Успеешь наработаться». Но Сал­танат не просто было отговорить. «Ничего, апа, я и потом поработаю, и сейчас,— говорит она.— Как же мне без де­ла? Отдохните, я сама». Снимала с плеч матери коромысло с ведрами и шла к далекому колодцу или, низко сгибаясь, вносила в юрту большой, пузатый, оставшийся, наверно, со времен Николая, самовар.

Pages: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23