ГАУХАР ТАС

— Подай! — попросила она едва слышно.

Я снял кисточки и вложил их ей в руку. Салтанат по­держала кисточки, потом протянула мне.

— Когда Тастан… когда он вернется… отдай… Пусть… пусть… украсит… голову… гнедого. Тебе… тебе… я бла-го-дар-на…

Салтанат слабо пожала мою руку и вздохнула. Пальцы ее разжались, и рука упала поверх одеяла.

Я встал перед постелью на колени и начал гладить ее по волосам. Подушка у нее под головой насквозь промокла от пота. Салтанат не проронила больше ни слова, не поше­вельнулась. Губы ее были полуоткрытыми, она со всхлипа­ми всасывала в себя воздух.

*                 *                 *

Через неделю после ее похорон я уезжал в армию. В до­ме стояла тягостная тишина. Горе, свалившееся на нас, особенно сказалось на матери. Она будто состарилась лет на десять. Когда наступил день моего отъезда, запричитала в голос: «Умру, умру я, не увижу тебя…»

Тастан был с отарой. Он не провожал меня. Весть о смерти Салтанат он перенес молча. Да и вообще замкнулся в себе. Молча уходил в степь и так же молча возвращался. Даже с отцом ни разу не перемолвился словом. Шелковые кисточки, оставленные Салтанат, я отдал Тастану в день похорон. Он молча сунул их в нагрудный карман. Дрог­нули и сошлись на переносье его густые брови, а губы за­метно потянуло судорогой, отчего показалось, что он усме­хается криво и виновато.

Мать немного проводила меня. Она, возможно, пошла бы и дальше, если бы не отец.

— Иди, иди домой,— сказал он.— Нечего зря парня расстраивать.

Я ехал на гнедом, отец на своем рыжем. Дорога на стан­цию пересекала Каратумсык, на самой вершине сопки бы­ла могила Салтанат. В прошлом году на этом месте я сидел на камне и слушал, как Салтанат, бродя среди цветов, пела «Гаухар тас». Кто мог подумать тогда, что черный камень на сопке станет могильной плитой? И вот теперь я ехал сюда, чтобы попрощаться с моей женеше.

Еще издали я заметил на вершине рядом с могилкой что-то темное — не то овцу, не то беркута.

— Коке, что это?

— Где?

— На могиле.

Отец поднес руку ко лбу, пригляделся.

— Беркут, наверно. Будь он неладен, могильник, ко­нечно.

Мы пришпорили коней. Птица не обращала на нас ни малейшего внимания, сидела неподвижно. Мы подъезжали все ближе и ближе. Теперь я понимал, что темный пред­мет — не беркут, а человек, и человек этот — Тастан. Он должен был ждать меня по ту сторону Каратумсыка и со­провождать потом до Арыси.

Трудно передать, что я почувствовал, узнав его. И его согбенная, будто постаревшая фигура, и большие руки, бессильно брошенные на колени, и склоненная голова были полны такой жестокой тоски и страдания, что у меня не­вольно дрогнуло сердце.

Не знаю, поверил бы я, если бы мне пересказали то, что видел сейчас. Вряд ли!.. Лишь перед мертвой открыл свою душу Тастан…

Отец тоже узнал Тастана. Я тревожно взглянул на не­го — сейчас скажет: чего, мол, как баба раскис? Но случи­лось неожиданное.

— А ведь это Тастан! Вот бедолага! Сидит-то как смотреть страшно…

Тастан заметил нас, когда мы были уже совсем рядом. Воровски оглянулся, будто его застали за чем-то постыд­ным, вскочил и поспешно повернул вниз, на ту сторону сопки. Но отец окликнул его. Тастан неохотно остановился, понуро подошел к нам.

— Уезжаешь? — спросил он тихо.

Спросил, наверно, просто так, чтобы что-то спросить: голос его был пуст, лишен всяких интонаций.

— Уезжаю.

Он кивнул. Мы молча стояли у могилы Салтанат. Отец, опустившись на колено, читал что-то из Корана. Мы с Тастаном были безмолвны. Тихие и печальные текли минуты. Наконец отец поднялся, вздохнул и глянул на Тастана.

Вот что значит не ценить золото, которое в руках,— сказал он.— Ты, сынок, из рук золото упустил…

Тастан долго стоял молча, потом произнес тихо, но твердо:

— Ты сам виноват, отец, ты сделал меня таким… Ты и твои дружки…

Как знать, может быть, эти слова давно лежали у него на душе?..

Некоторое время отец пристально смотрел на Тастана, на скулах у него играли желваки. Мне показалось, что он сейчас по привычке прикрикнет на Тастана, однако я ошибся.

— Если все в мире будет решаться волей отцов, не замрет ли жизнь на земле? — совсем тихо сказал отец.— Вы наше будущее. И вам самим решать, как жить. Нет, ты меня не попрекай!.. Я жизнь от тебя не загораживал…

Тастан хотел было возразить что-то, но отец остановил его:

— Не будем тревожить Салтанат. Пусть хоть в могиле ей будет покойно… Ну, сынок,— сказал он, обращаясь уже ко мне,— счастливого тебе пути! Дай бог встретиться нам в здравии и благополучии! Пиши чаще! — И не утерпел-таки, добавил: — Не думай много о доме, слезливым ста­нешь.

Pages: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23