ГАУХАР ТАС

Наконец снаружи послышался конский топот. В юрту вошел отец.

— Не спите? — спросил он, вешая камчу у двери.

В голосе его слышалась непривычная теплота. Я обра­довался: хоть перед моим отъездом смягчился немного. Мать тут же принялась накрывать на стол.

— Погоди,— остановил ее отец,— погоди с этим. – Помолчал. Снял с себя желтую телогрейку, с которой не расставался даже летом, стянул и кинул на пол брезен­товые сапоги и присел на постели рядом со мной. Мать притихла и смотрела на него выжидающе. Ясно было, отец привез какую-то новость. Разве иначе он сидел бы с таким таинственным видом?

— Дудар бас![1] — позвал он меня через некоторое время.

Я вздрогнул.

— Ау, коке?[2]

— Сходи посмотри, что с овцами. Бывает, эти ненасыт­ные в степь норовят уйти.

Я понимал, что дело вовсе не в овцах, но, не говоря ни слова, встал с кровати, сунул ноги в материны ичиги, вы­шел на улицу. Звезды весело перемигивались друг с дру­гом. Красный диск луны медленно поднимался из-за греб­ней Каратау. У погасшего очага лежал Байканшик, ста­рый сторожевой пес. Чуть дальше, со стороны темного кургана, доносился приглушенный лай Сырттана. Овцы, согнанные в низину, дружно похрустывали жвачкой. Ка­залось, и двинуться лишний раз им было лень — так раз­морила ночная прохлада.

Отец у нас — хозяйственный человек, скотину любит и знает, но выдворил он меня отнюдь не в тревоге за овец, потому я и не вернулся сразу, а побродил некоторое время, чтобы взрослые могли свободно наговориться.

Наконец я направился домой. Перед самым порогом прокашлялся, давая о себе знать, и распахнул небольшую дверцу. «О чем они, интересно? Что это за секрет такой, о котором я ничего не должен знать?..»

Тастан сидел напротив отца. Он, видно, не совсем еще отошел ото сна: веки заплыли, глаза казались щелочками. Бритая голова поблескивала в тусклом свете керосиновой лампы. Увидев меня, он поднялся, потянулся и равнодуш­но сказал: «Что ж, дело ваше, решайте как знаете…» Ска­зал и снова завалился спать.

Мне хотелось спросить, что случилось, но недоставало решимости. Лишь за полночь, когда уснули отец и Тастан, мать подсела ко мне и без утайки рассказала обо всем.

…Итак, отец предложил Тастану жениться. Это изве­стие поразило меня. Я знал, конечно, что рано или поздно Тастан женится, поставит себе новое отау — юрту молодо­женов. Но не думал и не предполагал, что это произойдет так неожиданно. Ведь у Тастана и на примете, кажется, никого не было. Трудно мне было понять, как можно за то время, что я провел во дворе, решить такое важное дело.

До самого утра в ушах моих звучало тастановское: «Что ж, дело ваше, решайте как знаете…» «Что за человек такой? Неужели все равно ему? — думал я, разглядывая ночные звезды через тундик — верхнее отверстие в юрте.— Спит как будто и не случилось ничего… Жениться! Это ведь на всю жизнь. Да если бы со мной такое случилось, разве уснул бы я? А может, так и должны поступать на­стоящие мужчины?»

Помню, затерялись в прошлом году две овцы, так он куда больше за них переживал. «Спит… Неужели он в самом деле спит?»

Признаться, я всегда мечтал о женеше[3]. О своей женеше! И сейчас, один со своими мыслями, слушая ночную ти­шину, я чувствовал, как радость прохладной волной под­катывается к сердцу. Меня даже познабливало слегка. Ка­кая она будет, моя женеше? Почему-то представлялась она и умной, и красивой, и ласковой. Не может же она быть такой сухой, как отец и Тастан! Нет, моя женеше будет непременно веселой, приветливой, радостной. Как знать, может, с ее появлением и в нашем доме, с его железным порядком, все переменится, а? Может, и отец подобреет? А мы с нею вдвоем попробуем переделать недотепу Таста­на, расшевелить его… Я так и не уснул в эту ночь, взволнованный своими мыслями. И мне казалось, что все именно так и будет — просто не может быть иначе!

…Я радовался и во все последующие дни, хотя женить­ба Тастана рушила разом все мои планы. Отец сказал ма­тери:

— Пусть Дудар бас повременит с учебой. Не к спеху. Гости будут — встречать надо. Да и скот пасти некому. Пусть уж войдет в наш дом сноха, а там, на будущий год, и отправим его учиться. Год ничего не изменит.

Я не стал возражать: понимал, что руки мои действи­тельно необходимы одинокой юрте чабана. К тому же мне не хотелось уезжать еще и потому, что до зарезу хотелось своими глазами увидеть те перемены в нашем доме, о ко­торых я так много нагрезил. Мать же просто не скрывала радости, что я остаюсь. По ее словам, я был «еще слишком мал». Пусть окрепнет, говорила она, узнает, где право, где лево. Тогда у нее и сердце не будет болеть за меня, «нахо­дящегося на чужбине»…

Pages: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23