ГАУХАР ТАС

Сколько раз я, бывало, слышал, что кладбище часто становилось убежищем для тех, кто заплутал в степи в такую вот буранную ночь. Может быть, и Салтанат здесь? А может, она уже вернулась домой?

Трудно сказать, в этот ли момент или когда я тронул коня, чтобы осмотреть могилки, мне почудился в вое бура­на слабый звук. Я напряг внимание. Звук повторился. Что это было? Стон ли человека, блеянье овцы или плач ребен­ка? А может, волчий вой? Доносился он слабо-слабо, слух одва улавливал его. Понял я только, что исходит он из ста­рого мазара. Я вздрогнул. Одна лишь мысль о том, что кладбище заговорило, навевала на меня ужас. Конь подо мною тоясе, казалось, напрягся, насторожил уши. Это лишь прибавило мне страха. И все-таки я поехал к мазару, каждое мгновение готовый повернуть вспять.

Все кругом было погружено во мрак. Зажав поводья, я спрыгнул с коня и вступил под сень мазара. Нога зацепи­лась за нечто, лежащее у порога, и я полетел во тьму. Ру­ка, показалось мне, коснулась чего-то мягкого. Это «что-то» вдруг зашевелилось и начало подниматься. У меня потемнело в глазах, дыхание замерло. Руки и ноги отка­зались повиноваться. Дрожа, я едва поднялся с места. Ло­шадь, стоявшая снаружи, всхрапнула, рванула раза два за повод. Хорошо, что я догадался привязать повод к руке! Где-то рядом послышался стон. «Овцы!..» Сердце радост­но застучало в груди.

— Тшау-тшау! — закричал я во весь голос.

От недавнего страха не осталось и следа. Только успел я прокричать свое «тшау!», со всех сторон и в самом деле заблеяли овцы. Замерзшие животные почуяли присутствие человека. Бедные, бедные! Они боялись и радовались, как люди. Ишь расшумелись, заслышав мой голос! Я зажег спичку. Во тьме стекляшками блеснули холодные глаза животных. А в углу мазара, ближе к двери, я успел расмотреть вытянувшуюся человеческую фигуру. Сердце у меня опять дрогнуло. Спичка погасла. Я спешно вытащил вторую. Она вспыхнула и погасла. Я чиркнул третьей. И в свете зыбкого пламени разглядел человека в тулупе.

— Салтанат! Салтанат! — завопил я и бросился к ней.

Она не шевелилась, не проявляла никаких признаков жизни. Я тормошил ее, без конца повторяя: «Салтанат! Салтанат!» Наконец что-то похожее на стон вырвалось из ее груди. Горячая волна радости обдала всего меня: я уже успел подумать, что она не очнется. Сердце от волнения подступило к самому горлу. Я бормотал: «Ты жива, жива…»

Никогда бы не подумал, что на этом самом кладбище я найду и Салтанат и овец. Стащил с нее тяжелый тулуп, стал растирать ей закоченевшие руки и ноги. Салтанат не отвечала ни на один мой вопрос, да и тело почти не пови­новалось ей, так что мне пришлось повозиться, чтобы усадить ее на лошадь. Потом взобрался сам и тронул. Вре­мя от времени приостанавливался и, откидывая ворот ту­лупа, прикладывался к ее губам. Слыша слабое дыхание, я торопил коня.

Дома была суматоха. Только что вернувшийся отец, узнав, что Салтанат еще нет, засобирался снова. И когда я с женеше на руках вошел в дом, оба с матерью испуганно бросились мне навстречу. Мать запричитала, как по мерт­вой, лицо отца покривило судорогой. Я уложил Салтанат на полу возле печки, и мать с воплями рухнула на ее тело. Отец, побледнев, опустил голову.

— Да жива она, жива! — кричал я им.

Лицо отца просветлело. Мгновение на нем трепетала радость, и опять он стал самим собой. Обычным приказным тоном сказал матери:

— Вставай! Не померла, так ты задавишь. И хватит выть!

Но мать, видимо, не в силах была остановить своих слез, хотя теперь плакала от радости. Поразил меня и отец. Долго я потом вспоминал его на мгновенье посветлевшее лицо и радость, вспыхнувшую в глазах. Значит, и он мог быть просто человеком. Непонятно только, зачем глушил это в себе…

Часа через полтора вернулся Тастан. От мороза щеки его почернели. Он вздрогнул, когда услышал, что Салтанат полуживую привезли незадолго перед его приходом. Но нас ли постеснялся или уже привык так относиться к ней, к жене он не подошел и даже не спросил, где я нашел ее. Сдвинув широкие брови, присел на мешок с мукой у железной печи и долго сидел молча. Кто знает, какие мысли бродили у него в голове? Возможно, в эту минуту он жалел свою маленькую жену, может, проклинал себя за недавнюю вспышку гнева, когда оставил след камчи на ее лице. Или впервые подумал, что у его жены мужественное и само­отверженное сердце. Может быть, он, не привыкший го­ворить ласковые слова, считавший подобное проявление чувств недостойным мужчины, смягчился в эту минуту? Все может быть. Во всяком случае, мне хотелось, чтобы так было. Однако Тастан так и не подошел к ней, не проро­нил ни слова. Глядя на его каменную фигуру, я с горечью думал: «Бревно! Просто бревно! Только и на уме — своя гордость! Разве тебя переделаешь, если ты с детства отцом и знакомыми стариками приучен быть таким бесчувствен­ным каменюгой!» Он очнулся и поднял голову лишь тогда, когда его окликнул отец:

Pages: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23