ГАУХАР ТАС

Тастан удивительно похож на отца, разве что молод. Плечи широченные, и — верзила: полтора таких, как я. А разденется — залюбуешься: на груди и руках ходят, иг­рают мускулы, будто что-то тугое перекатывается под ко­жей. Одна странность всегда поражала меня — он никогда не спешил. Кричи ему даже: «Волки в стаде!» — нехотя поднимется, прокосолапит лениво к старой полуразвалив­шейся землянке, возьмет седло, а потом так же нетороп­ливо вернется в дом за оставшейся там камчой. Затем неохотно подойдет к своему коню, гнедому с белой звездой на лбу, и станет медленно его оседлывать. А когда поедет— вообще неизвестно. Во всяком случае, мне кажется, что поступит он именно так.

Его медлительность — единственное, что не нравится отцу. Во всех других отношениях Тастан для него — сул­тан джигитов. Настоящий мужчина! Сил у Тастана хоть отбавляй! Стандартные мешки у нас в доме почему-то на­зывали «русскими». Так вот, зажмет он пару таких мешков под мышками и идет, перешагивая лениво через все, что попадается на пути.

В нашем доме «русских» мешков не держали. В зем­лянке, где мать хранила продукты, стояли канары — чер­ные, полосатые, пестрые. Все их соткала мать. Канары огромные и набиты до того туго, что, кажется, вот-вот лоп­нут. Их он носил тоже легко — играючи.

Еще Тастан удивлял своей любовью к кокпарам. Стоило ему заслышать весть о намечавшихся где-то состязаниях, он преображался на глазах. Даже дышать начинал по-особому — ноздри трепетали в нетерпении. В больших ка­рих глазах загорались огоньки. С этой минуты овцы и все заботы о них отступали на задний план. Ночи напролет он хлопотал возле своего коня: мыл, чистил, расчесывал гриву. И расходовал на своего гнедого столько воды, что бочка к утру пустела. Воду обычно носил я, потому и злился на Тастана — такое расточительство! Начинал тихонько по­ругивать брата. В таких случаях отец подзывал меня паль­цем и говорил: «Иди к овцам, а воды я сам наношу».

Отец поощрял эту увлеченность Тастана: сам когда-то на кокпарах любил бывать первым и гордился, что стар­ший сын у него — истинный батыр. А еще ему нравилось, что Тастан не болобонит языком без конца, молчалив, даже суров — полная противоположность мне, младшему сыну. В такие дни он окружал Тастана особенным вниманием, подолгу и охотно говорил с ним, давал советы. Но вообще-то отец, как говорится, держит Тастана в кулаке. Да и все мы побаиваемся его. Суров отец, ох суров — слова поперек не скажи. Тастан уж на что огромный, способный, как нам кажется, горами ворочать, но стоит отцу прикрикнуть на него, становится податливым, как комок ваты. Возможно, поэто­му я, хоть и не ахти какой любитель древней игры, тоже с нетерпением жду вестей о предстоящих кокпарах. Что ни говори, а обстановка в доме разряжается — всем становит­ся будто теплее, уютнее…

Ни отец, ни Тастан не баловали меня. Не помню, про­износил ли кто-нибудь из них ласковое «айналайын». Зато не раз приходилось слышать, как отец выговаривал ма­тери: «Будешь сюсюкать — загубишь парня. С блажью в голове вырастет».

…Сегодня дома необыкновенно тихо. На кровати в углу неслышно спит Тастан. Укрылся с головой тонким бай­ковым одеялом — не шелохнется. Завтра мне ехать учить­ся, — далеко, в самую Алма-Ату. Как говорит мать: поможет всемогущий Азирет-Султан — поступлю в институт, не по­ступлю — вернусь домой. Можно прожить и без институ­та. Лишь бы здоровье было, а учение никуда не уйдет.

Отца дома нет. Куда уехал — неизвестно. У него в обычае не посвящать домочадцев в свои дела: того и гля­ди — заберут себе в голову, что слишком много понимают! И мы привыкли не перечить ему, помалкивали — не ровен час, налетишь на его гнев. И привычка эта вошла в кровь и плоть.

Вернуться отец должен был к вечеру. Но теперь почти полночь, а его все нет… Ложась спать, Тастан обещал, что завтра отвезет меня на гнедом к железнодорожной стан­ции. Согласиться на это его уломали насилу. «Лошадь устанет,– говорил он.— Поезжай на ишаке. Оставишь его у Сопыбека, а мы потом как-нибудь пригоним обратно». Но вмешалась мать. «Бессовестный ты, бессовестный! — за­причитала она.— И как у тебя язык поворачивается! Коня пожалел! Брата родного — на ишаке! Что люди скажут? Не сдохнет твой гнедой. Вези — не возражай!» Тастан по­молчал-помолчал, но перечить, видно, нахальства не хва­тило. Буркнул: «Ладно! Уже и не скажи ничего!» С тем и заснул.

А мать все хлопотала и хлопотала вокруг меня. Засо­вывала в потрепанный черный чемодан что попадалось под руку. Потом, когда вещи переставали умещаться, пере­бирала их заново. «Адыра калгыр — бормотала она.— И разве есть у них жалость? Своя кровинка, родной сынок на чужую сторону едет, а они — один мотается где-то, а другой — спит». И украдкой смахивала со щеки слезинку. Потом подходила ко мне, гладила по волосам и целовала. Теплые капельки слез падали мне на лоб. Я чувствовал, что у самого щиплет глаза. Наверно, я, и правда слабоха­рактерный, как утверждал отец. Жалко мне было маму — понимал, как оскудеет ее жизнь после моего отъезда. Ведь у нее всей и радости, что я. Ни отцу, ни Тастану ее заботы будто и не нужны. По крайней мере, они из гордости имен­но это и подчеркивают!

Pages: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23