СТАРИКИ

– О глупцы, о неслухи эдакие! — вырвалось в сердцах у старого Каражана. Досада и горечь переполняли его.— Ну чего им не хватает, чего? Жизнь, хвала аллаху, пошла такая, что и жаловаться на что-то грешно. Всего в изобилии, покой да мир кругом. Как в старину говаривали, жаворонку впору гнездо вить на спине барана, не по¬тревожит никто птичьего счастья. А они? Добро бы спину гнули сутками, а то ведь на готовом живут. День-деньской  о          них думаешь, как бы детки приоделись да подкормились бы вовремя, молишь бога, чтобы отпустил он им долгое семейное счастье, а они, олухи, сами же вбили клин между собой, расплескали согласие! О глупцы, о неслухи!..

Всю долгую ночь не мог заснуть Кареке, вздыхал горестно… Старуха рядом тоже вздыхала, шептала что-то, но все же заснула потом. «Устала, бедняжка! — подумал Кареке.— День на ногах. Не присядет ведь. К тому же и беда эта гнетет ее. Нелегко старушке. А я, невежа, еще покрикиваю тут, не смотрю, что- старый, пора бы уж утихомириться, а? О господи!»

На дворе светло как днем. В окна льется зыбкий лунный свет. Чернеет развешанная на стенах одежда, на ней играют блики. И в доме и снаружи тишина. Стукнула калитка, и тишина на мгновение всколыхнулась.

«Ергабыл… Отчего он до сих пор не спит? Вот дурень! Сам виноват во всей этой истории. Невестка… Она вроде тиха. Да и разберешься ли сейчас с молодыми? Один ответ: мы правы, мы все знаем. А сами почем зря скандалят, будто детки малые. Что с ними поделаешь?..»

Вспомнилось старое…

Тогда еще Ергабыл не был женат. Закончив одиннадцатилетку, он через два года сдал документы в Чимкентский педагогический институт, но потом вернулся, «провалился», говорит… Походил он впустую неделю, а потом вместе с аульными девушками и молодухами пошел собирать хлопок.

Через два месяца, когда уборка закончилась, Ергабыл, пренебрегши всякими предостережениями, купил на то, что заработал, мотоцикл. Трудно стало теперь застать его дома. Вставал он спозаранок и тотчас бежал к мотоциклу. Потряхивая кудлатой головой, копался он и копался в своем приобретении. Ему кричат: «Иди есть, а то ведь остынет завтрак!» — а он, как всегда: «Я сейчас, сейчас» — и провозится эдак до полудня. Кареке не выдерживал, говаривал в таких случаях: «Ойбай-ау, да ведь и половник просохнуть не успел, как ты его купил, а возишься с ним, как со старым. Или другой матасекл у тебя, не такой, как у других? Вон Ергешбай катается себе, и никаких…» На что Ергабыл ответствовал: «Ой, коке-ай, да ведь обкатка это, беречь надо машину, а иначе обветшает быстро». Сын обычно проходил в дом, выпивал залпом чашку айрана без хлеба, взбирался на свою машину и уносился бог весть куда. Хорошо бы сказал, куда исчезнет, а то ведь и словом не обмолвится. Порою исчезал так дня на два, на три. А старики тем временем ночами не смыкали глаз, вздрагивая при каждом шорохе. «Ойпырмай, лишь бы чертов сын жив был! — вздыхали Кареке и Бибинур.— И откуда он это железо купил?..» Неожиданно у дома с треском и тарахтеньем останавливался мотоцикл. Толкая друг друга, старики, как дети, бежали навстречу сыну. Но то ли у Кареке уродился такой сын особенный, то ли это была та самая отдаленность, которая появляется с годами во взаимоотношениях отцов и детей, но Ергабыл, появляясь после долгого отсутствия, не удостаивал стариков вниманием, не улыбался им и не говорил с ними так, как того тем хотелось бы. Бросит что-то коротко на ходу, да и то когда спросят  о чем-то, а сам насвистывает себе под нос что-то такое, «его старики и не слышали никогда. Он, неразумник, и не поймет ведь, не подумает, что бедные родители жаждут услышать от сына ласковое слово, что заждались они его. Ведь для них каждый день его отсутствия дома все равно что год.

В такие минуты Кареке готов лопнуть от злости: «Ну, да говори же, негодник, где был, что делал? Или мы чужие тебе? Ей-богу, помрем мы со старухой, так ты, наверное, только и скажешь: «О господи, а старики-то богу душу отдали!..» Ергабыл в таких случаях отвечал: «Ну у Тохтарбека был. Переночевать меня попросил. Вот и остался…» Не верил ему Кареке. Скрывал что-то сын от него…

…Однажды Кареке подбрасывал сена мелкой скотинке в сарае, как неожиданно перед домом, тарахтя, остановился мотоцикл. На нем гордо восседал Тохтарбек, высокий, худощавый юноша, соседский парень Ергешбай и его собственный сын Ергабыл. Парни, сойдя с «коня», приблизились к Кареке и отдали ему, как положено, должное, пожав руку. Ергабыл остановился чуть поодаль.

—      Долгих лет вам, ребятки,— сказал Кареке, поглаживая бороду. — Ергабыл, эй, ты чего там застыл, проводи гостей в дом. Ойпырмай, все на мотоцикле разъезжаете, зачем? Или шайтан гонится за вами? Неужто за лето не накатались? Ну-ну…— Он повернулся к Тохтарбеку: — Отец и мать живы-здоровы? »

—      Здоровы, спасибо,— ответил тот, стараясь держаться степенно, по-стариковски,— привет вам передавали.

—      А, так, значит, предупредил, что сюда едешь?

—      Да.

—      Ну п непоседа! — Кареке глянул на сына.— Только ведь дома был, а уже от Тохтарбека. Да ну ладно уж, проходите в дом, посинели вон как на холоде! А одежонка на вас, господи! Клок тряпья на себя набросили…

Когда все отобедали, Тохтарбек глянул вдруг на Ергабыла, прокашлялся и заерзал на месте, точно птица, готовящаяся взлететь. Ергабыл, трепетно ожидавший этого движения друга, встал и скрылся в своей комнате.

—      Кареке! — начал Тохтарбек, когда постелили дастархан для чая.— Мы… мы к вам по очень важному делу.

—      Ну добро! Выкладывайте! — оживился Кареке.

Как ни старался Тохтарбек держать себя по-стариковски степенно, чинно, а растерялся все же, когда дело дошло до главного. Он прокашлялся раз-другой, прежде чем продолжить начатое.

—      Гм… причина, Кареке, следующая. В нынешнюю весну, если бог пошлет нам мир и благополучие, нашему Ергабылу, как вы знаете и сами, будет двадцать два.

—      Да, да, верно, сынок,—поддержал его Кареке, улыбаясь тому, что тот говорит по-стариковски и что это ему не очень-то идет.

—      Для мужчины это возраст немалый… Наши предки, говорят, в пятнадцать лет хозяевами очага становились, а Ергабылу, слава богу, уже два раза по двенадцать  без трех лет.

«Э-э, — размышлял Кареке про себя.— Женить его, значит, хотите. Ну что ж! Благословит господь ваше желание, сынки!»

Давно помышлял об этом и сам Кареке, но не решался как-то заговорить с сыном. И когда он вдруг услышал такие речи из уст Тохтарбека, от радости глаза его залучились, и он начал довольно поглаживать рукой свою боровику. С нетерпением ждал он уже последнего слова Тохтарбека.

—      Ергабыл Надю любит. И она его. Они уже полгода дружат.

—      Нада? — испугался Кареке. — Что за Нада?

«Тьфу, напортил все!— Ергешбай скорчил гримасу. — Так начал хорошо…»

— Надя — это Назира, ата,— не выдержав, вмешался он. — Мы сами ее так зовем.

Кареке облегченно выдохнул «уф» и снова перевел глаза на Тохтарбека.

— Так вот, Кареке, дело за вами. Вашего согласия ждем. Отгрохаем той на славу, невестка прямо завтра в вашем доме будет.

Кареке задумался: «Вот она, нынешняя молодежь, все бухты-барахты решает. Только что Ергабыл дома был, а теперь вот и Тохтарбек с Ергешбаем здесь. И когда только туда-сюда обернулись?.. Вся жизнь у них такая. Все у них легко. Завтра, говорят, невестка в вашем доме будет. Что им на это скажешь? И Бибинур куда-то запропастилась…»

Была в соседнем ауле девушка, ее Кареке сам заприметил. И с отцом ее он вел дружбу. Надеялся, что породнится с ним. Хороша была девушка, да и характером покладиста. И вот — взялась откуда-то Назира…

—      А родители у нее есть? — спросил старик, отпивая остывший чай.

—      Есть. И сестренка есть. Рядом с нами живут.

—      Гм-м… А что они скажут, родители?

—      Э, а что они скажут? Надя, да, Назира, Ергабыла любит, никто с этим спорить не станет.

«Любит. Никто с этим спорить не станет…» Господи, что за слова? Точно с горба верблюжьего скатываются. Нипочем, значит, что родители скажут. А разве они плохого желают родной кровиночке?!

Пролетела неделя. Кареке пригласил на той всех своих знакомых и даже друга своего Шерали из соседнего аула, с которым мечтал породниться. Но тот в день свадьбы вернул ему пригласительный билет, сказав, что не может приехать. Понял тогда Кареке, что и Шерали хотел породниться с ним и что пригласительный билет для него был как заноза в сердце. «Что же делать? — сказал он старухе.— Придется ради сына и старых друзей чураться».

После свадьбы Кареке, взяв с собой двух стариков, поехал к новоиспеченному свату в соседний аул.

Родители Назиры до самой свадьбы были в неведении о  планах девушки. В день, когда ей предстояло уйти, Назира шила платье для сестренки. Она и корову подоила, и ужин приготовила. Даже про собаку во дворе не забыла. Откуда старикам было знать, что в последний раз они слышат шаловливый смех дочери? Для них Назира все еще ребенок. Им и в голову не придет, что Назира когда-нибудь покинет их. И когда вдруг девушка нежданно-негаданно исчезла в ночь, старики едва рассудка не лишились. Досада, обида, злость — все смешалось в одном непонятном чувстве. Несчастная мать разрыдалась, когда услышала от соседей, что Назира «убежала замуж», что она не вернется более в отчий дом. Долго плакала она, прижав к лицу недошитое платье дочери, а люди успокаивали ее.

И вот в дом неожиданно нагрянули сваты. Кареке и сам еще неясно представлял себя в роли главного свата, переступающего порог дома людей, с которыми ему предстоит породниться. Когда, сойдя с коней, его спутники стали привязывать их к столбу во дворе, ему стало как-то не по себе. Задело за живое, что сват, посланный ему, как говорится, богом, не вышел навстречу. «Япырмай-ай, — подумал он в сердцах, — пусть я плохой, пусть я хороший, но я ведь теперь ему не чужой. У кого сын не женится и у кого дочь замуж не выходит? Нет отца, который бы не огорчался за дитя свое. Но можно ведь и скрыть это огорчение, тем более что сваты пожаловали к нему, соблюдая обычаи?!»

У самых дверей гости столкнулись с женщинами. Последние поздоровались с ними шепотом, краешком губ.

—      Проходите! — сказала потом одна из них, открывая дверь, обитую темной тканью.

Когда сваты переступили порог, навстречу им поднялся сам Молдабай, делая вид, что только услышал об их приезде. После взаимного обмена приветствиями хозяин дома попросил их раздеться. Тут же из кухни подоспела к ним женщина с маленькой девочкой, помогла им снять верхнюю одежду. Невеселые минуты первой встречи новых родственников остались позади, и вот гости расположись удобно на одеяле, расстеленном на торе.

—      Н-ну, как здравствуете, поживаете? — нарушил первым молчание Кареке.

—      Слава богу,— тихо отозвался Молдабай. — А сами?

—      Потихоньку. Зима не сурова нынче?

—      Да как сказать? Вроде и сурова… Уповаем на бога,— ответил Молдабай, по-домашнему растягивая слова, как будто давно ждал этого вопроса. В дверях показалась его жена, и он сделал ей знак подбородком. Это значило: «Позови соседских стариков». Жена, разумеется, поняла и тотчас вышла.

Через час комната наполнилась гостями. Люди заняли все места у стен до самого порога. Чем ближе к тору гости, тем старше аксакалы. Старики степенно переговариваются друг с другом, а те, что помоложе, напротив, ведут себя довольно оживленно. В этой части дастархана слышатся смех, шутки.

Лошади, как водится, знакомятся со ржанья, а люди- разговора. Кареке облегченно перевел дух. Сват оказался неплохим человеком. Кареке наблюдает за ним. Беседу вести умеет. Все слушают его со вниманием, явно наслаждаясь тем, что он говорит. «Конечно, конечно,— успокаивает сам себя Кареке. — Легко ли перенести обиду? Дочь ушла, не сказав ни слова… А если бы я на его месте был? Потому он и неприветливый был поначалу… Но, как говорится, всему венец — разумный конец…»

Когда свечерело и сгустились сумерки, гостям стали поливать на руки. Дверь то и дело распахивалась настежь, и тогда до слуха сидевших в комнате мужчин доносились шумные голоса женщин на кухне. Вкусный запах молодого мяса вызывал аппетит и настраивал на веселье.

После мяса дастархан собрали и накрыли снова уже в третий раз, чтобы гости попили чай. Старики, только что степенно переговаривавшиеся друг с другом, теперь замялись, как будто не знали, вести или не вести им дальше беседу.

«Гм… мм… вот вам чаек»,— бормотали они услужливо, передавая друг другу чашки. Неловкость эта была не оттого, что не о чем было людям говорить, а оттого, что не знали они, с чего начать предстоящий важный разговор.

—      Эх-хе, так вот что значит — судьба повелела, — начал после некоторого молчания старец, прибывший вместе с Кареке. — Бог благословил, так мы вот родственниками стали. Зачем сожалеть о чем-то, впереди нас ждут радости. Все мы растим в семье дочь. Один аллах знает, когда уйдет от нас наша кровинушка. Что о нынешней молодежи скажешь? Отцы, конечно, о будущем их думают, о том, чтобы они себе ровню нашли… Молда-еке, дочь ваша в хорошую дверь вошла. Отец — вот, сидит перед вами, ожидая вашего благословения. А сын его… хвалить, конечно, неудобно, наш он, но раз девушка его выбрала, значит, неплохой он, не так ли? — старец, улыбнувшись, оглядел всех.

—      Э-э, разумеется, разумеется. Д-да, говорите, мы слушаем вас…

Так, после первого знакомства, после взаимного обмена приветствиями и новостями, обе стороны перешли наконец к обсуждению того главного, зачем, собственно, они и со¬брались здесь. А было уже за полночь. И когда две стороны, придя к полному пониманию, пожали друг другу руки в качестве законных сватов, уже забрезжил рассвет.

Дождались-таки и женщины своего часа. Только сваты обменялись рукопожатиями, как они набросились на содержимое коржунов. Барахло есть барахло, глаз манит. Понравились жителям аула невесты подарки, привезенные Кареке…

Два дня гостил Кареке у сватов, а на третий засобирался домой. Снова почтенные старцы аула собрались в доме Молдабая. По голове и шапка, говорят. Девичья сторона не осрамилась. Три старика надели на себя новые чапаны, коржуны тоже вернули туго набитыми. Гостей провожали всем аулом.

—      Ну, Кареке,— сказал Молдабай, прощаясь. — Мне сейчас неловко перед вами, что встретил вас так поначалу. Вы уж за это обиды на меня не держите. Говорят, «зять на сто лет, а сваты — на тысячу». Мы теперь с вами родственники. Я не из тех, что хорохорятся, мол, дочь отдал. Люблю уважительность, простоту. Благодарен, что приехали ко мне ваблагословением. Давно мечтал найти хорошего свата. В старину говаривали: «Бай с баем сватами станут — друг к другу на иноходцах ездят, бедняк с бедняком сватами станут — торбами обмениваются, а бай с бедняком сватами станут — силком друг к другу ходят». Сейчас, понятно, ни баев, ни бедняков нет, по все же нам надо чаще видеться и не силком. Будем друзьями. Чего нам еще желать? Да и что отцам нужно, кроме благополучия детей? Пусть бы они жили вечно да дружно.

—      Молда-еке,— сказал в ответ Каражан.— Сваты остаются сватами. Пусть вот это будет выражением моего искреннего расположения к вам, возьмите,— и он протянул ему свою камчу с серебряной рукоятью.

…В разговорах со старухой Каражан нет-нет да и вспоминал дни, проведенные в ауле свата. «Слава аллаху! — говаривал он.— Сына нам бог дал, а потом мы и радость от сына увидели. Благодаря ему живем сейчас, как все живут. С людьми породнились, которых не знали раньше, невестка к нам пришла, той вон какой закатили! Не было бы нашего Ергабылжана, ну-ка, кто бы к нам пожаловал, кто бы о нас вспомнил? О, пусть здравствует наш жеребеночек! Вчера меня колхозный председатель видел, так специально коня завернул, чтобы, значит, сказать мне: «Поздравляю! Слышал я, что сына вы женили. Хочу нынешней весной в бригадиры его вывести. Осенью он засыпку удобрений на двадцать дней вперед кончил». Ишь как похвалил!..»

И опять ночами не смыкают глаз отец с матерью, озабоченные судьбами своих питомцев. Для них в этом и заключается счастье.

А молодые не озабочены ничем. Они знают, что счастливы, безмерно счастливы, но они не знают еще цену родительской заботе, которой исподволь согревается их безмятежное счастье. Они не понимают, как много значит для стариков их маленький шанырак в уголке большого родительского дома. Они как бы открыли для них новый мир, они как бы способствовали возрождению в стариковских душах былой нежности и привязанности друг к другу.

Так новый шанырак принес родителям новые хлопоты. Но не в этом ли для старых людей интерес и радость оставшейся для них жизни?!

Сваты зачастили один к другому в гости, как старые знакомые. Они как будто и не могли уже жить друг без друга. Даже обижались, когда долго не виделись. Виновники такой жизни — новоиспеченные супруги — порхали, как птицы, из одного дома в другой, наслаждаясь счастьем, которое было еще безоблачнее за спиной не менее счастливых родителей.

Прошел год. Ергабыл работал уже бригадиром, а Назира — пионервожатой в школе.

Кареке мысленно благодарил судьбу за счастье, дарованное ему, и всею душой желал мира и согласия молодым. Но еще через год спокойная жизнь молодых супругов всколыхнулась, как озеро, в которое кинули камень. Ергабыл с Назирой разошлись. Ни Кареке, ни Бибинур не знали толком, почему, из-за каких недомолвок произошла ссора. Кареке в тот день вернулся из аула свата поздно. В доме еще не зажгли лампу. В окнах темно. По спине побежал холодок. «Бибинур, а Бибинур! Ты здесь?» — вскричал он с порога. Никто ему не ответил. «Господи, да куда же все подевались?» — пробормотал он, проходя во внутреннюю комнату. Когда щелкнул выключатель и зажегся яркий электрический свет, он увидел старуху, беззвучно рыдавшую у стены. Кареке испугался, почуяв недоброе.

—      Эй, ты чего под вечер разрыдалась, а? Или стряслось что? — спросил он, подходя к ней.

Заслышав голос старика, Бибинур подняла голову и, бросив: «Ушла», махнула рукой в сторону смежной комнаты.

Кареке направился в комнату сына. Ергабыла там не оказалось. В тот день старики не ужинали, корова осталась не доенной, а ягнята — не отвязанными.

Ергабыл появился за полночь. Когда прошло время, достаточное для того, чтобы человеку можно было раздеться и лечь, Кареке, похрустывая суставами, встал. «Куда ты?» — зашептала старуха. Он промолчал. Старуха не стала повторяться. Поняла, видно, куда он направился.

Ергабыл, покидав верхнюю одежду куда попало, лежал на кровати. Заслышав шаги отца, он поднял голову. Кареке молчал, не зная, с чего начать разговор. Только сейчас, наверное, понял Кареке, как трудно порой бывает и отцу перед сыном. Сын тоже молчал, ожидая, что скажет отец.

—      Невестка где? — спросил Кареке, нарушая гнетущею тишину.

Ергабыл, видно, ждал этого вопроса.

—      У своих,— ответил он, глядя в потолок.

—      Гм-м, а вернется?

—      Не знаю.

—      А кто знает?

—      Сама знает.

Снова молчание.

«Как разговаривает этот щенок, а? — возмутился в душе отец.— Все равно как в пословице: «Дед умрет — похороним, верблюд подохнет — прирежем». Нипочем все. Вроде ничего не случилось».

—      Что произошло? Чего не поделили? Кто виноват?

—      Не знаю, коке,— сын нахмурился, будто говорил: «Не трогай меня, отец», и отвернулся к стене.

Кареке потоптался еще у порога и вышел.

О причине размолвки старики услышали от аульных парней. Ох и разошелся тогда Кареке! «Ойбай-ай, ойбай, ну не глупцы ли? Пай-пай, неразумники, живьем в могилу загоните! Ребенка, видите ли, воспитывать надо, а у них мнения на этот счет разные. Господи, и из-за этого стоило расходиться! Да еще где спорить надумали! На собрании… Ну, на грамм мозгов нет у этого Ергабыла! И чего его к ней в школу понесло?.. Работы, считай, по горло. О господи, а мы-то его уж за мужчину посчитали, который домом обзавелся, семьей!..

Погодите, погодите, так ведь невестка-то вроде бы беременна была… Что-то уж последнее время она и на глаза мне старалась не попадаться, стеснялась. Даст бог, через месяц, через два… О дурачина, о щенок, и зная такое…»

* * *

…Месяц повис на самой середине неба. Кареке неслышно встал, вышел наружу, взял в сарае седло и направился к конюшне. Гнедой со звездочкой во лбу вскинул настороженно голову, но потом, признав в вошедшем хозяина, тихо всхрапнул. Кареке, оседлав коня, взобрался на него и выехал со двора. Тишина. Ни ветерка, ни звука. Только стебли кукурузы тихо перешептываются за аулом. Он перешел вброд широкий арык и по тропе, пролегавшей среди кукурузы, потянул прямо к свату. Стебли больно хлестали по лицу.

Дорогой Кареке думал о Молдабае. «Что я ему теперь скажу, как посмотрю в глаза? О господи, прекрасный человек, как мы с ним сдружились! Не просто родственниками, а братьями вроде стали. Хотели будущей весной на одном месте строиться. Где теперь все это? Остолопы, глупцы эдакие! Вы одни — виновники и радости нашей, и горя нашего… Да и я хорош, еду в ночь, как будто дня было мало. Молдабай спит, как я разбужу его среди ночи? И что я ему скажу, чем объясню свой приезд? Чем искуплю глупость своего сына?!»

Приблизившись к знакомой ему ограде, он сошел с коня, привязал его и осторожно толкнул скрипучую калитку. В доме горел свет. Значит, не спит?.. Слышался приглушенный говор домашних. Громко хлопнула дверь, и Кареке обернулся.

—      Это кто еще там? — спросил мужчина, стоявший в стороне и вытряхивавший бешмет. Кареке узнал его по голосу.

—      Молда-еке! — протянул он через некоторое время удивленно.— Вы ли?

—      Да, я. А вы откуда в такую ночь?

—      Из аула. Приехал поговорить.

Старики пожали друг другу руки. Молдабай не засуетился, как раньше, приглашая его в дом. И Кареке не стал особенно раздумывать над тем, почему тот не сделал этого.

Оба свата молча пошли под луной со двора. Ветер, наплывавший с озера, нес с собой терпкий, пронзительный аромат кукурузы и полыни.

Они присели па бугорок за аулом.

—      Сватья жива-здорова? — спросил Молдабай, усаживаясь поудобнее.

—      Жива-жива, — равнодушно бросил Кареке, давая понять, что сейчас его занимает нечто более серьезное, чем состояние его жены.— Жива и здорова,— повторил он и уже чуть погромче сказал: — Хоть и недалеки друг от друга наши аулы, палку докинуть можно, а связала нам ноги опрометчивость детей. Нет сил ехать к тебе, куда-еке! Может, серчаешь ты на меня, что вот уже два месяца не протаптывает мой конь дорожки к твоему аулу. Да оно и резонно. Что же делать, стыдно мне наведываться к вам. Разве ж я не хочу приехать? Тосковал я по вас, спешил излить вам душу, как бывало, поговорить хотел. Но ждал я, а вдруг наши озорники одумаются, а вдруг да хорошая весточка душу согреет? Но не дождусь я, видно, этой вести. Иссякло мое терпение, и вот я здесь среди ночи. Сам не знаю, зачем приехал, что скажу? А может, за советом приехал, не пойму…

Выложился перед сватом Кареке, не в силах больше таить в себе горечи и обиды, что накопилось на душе. Выложился и замолчал, будто ждал ответа. Молдабай молчал долго. Длинные его пальцы рвали хрусткую траву. Кареке и сам чувствовал, какое волнение было скрыто за этим его молчанием. «Легко ли ему? — думал он про себя.— Родная любимая дочь, которую он некогда лелеял, вернулась в интересном положении домой. Чего, конечно, не наговорят люди в ауле? Где много ртов, там и сплетни. Насмешников везде хватает… Эх-хе, может ли быть для отца мука горше, чем эта? Эх, отцы, все вы сносите молча и, хотя на душе у вас буря, не выдаете себя. Вы невозмутимы…»

Молдабай выбросил зажатую в ладони траву, выпрямился, глубоко вздохнул. Глядя на скрывающуюся за облаками луну, спросил:

—      С сыном беседовал?

—      Нет, — отозвался Кареке.

Молдабай тихо простонал «и-и» и замолчал снова. Через некоторое время сказал:

—      Добро! Что ж я тебе посоветую, Кареке? Не нам с тобой решать это, потому я и не ломаю головы над тем, как быть. Потому и сказать ничего не могу. Видно, судьба такая. На тебя у меня обиды нет. Навещай. Хоть и не будем сватами, а друзьями можем остаться. Не для красного словца говорю это, чтобы проводить тебя, а от души, поверь…

В это время распахнулась дверь, и в свете электрической лампы показалась женщина. Молдабай подался вперед, будто ждал чего-то.

—      Кайнага-ау, кайнага — закричала женщина.

—      Уа, я здесь! — вскочил с места Молдабай, направляясь к ней. Он, кажется, забыл про Кареке.

—      Кайнага, суюнши, сугонши! Внук у вас, внук! — кричала возбужденно женщина.

—      О создатель, спасибо тебе! Катшайым, милая, возьми себе ягненочка одного, вон на привязи. Это тебе суюнши. А мало, так еще и платье будет…

Кареке замер на месте. «Внук! Они поздравляют его с внуком! Так, значит, милая сношенька разродилась? О создатель!»

Он огляделся по сторонам. Кругом ни души. Молдабай,  конечно, был уже дома. Теперь он понял, почему тот находился на улице. Едва передвигая отяжелевшие враз ноги,

Кареке покинул бугор. Перед воротами остановился как вкопанный. В полураскрытую дверь слышались радостные возгласы. Прислонившись к калитке, Кареке жадно вглядывался внутрь.

И тут послышался плач младенца. Кареке вскинулся, стал гладить нежно шероховатые доски ворот. «О, айналайын, голосистый-то какой! Внук! Мой внук! Внук Каражана! О господи! Благодарю тебя за этот голосок!»

Кареке попятился назад, отвязал дрожащей рукой поводья. Подобно джигиту, взлетел в седло и поскакал в свой аул. «Ай оболтусы, ай, неслухи!.. Растравили, растерзали вы стариковскую душу! И когда… Когда жаворонку впору гнездо вить на спине овца… О глупцы, о детки малые!..»

Он стегал и стегал коня камчой, он спешил добраться до родного порога…